— Я буду искренним с вами, Ваше Императорское Высочество, — отвечал Куракин. — Сознательно скажу фразу, коя может звучать грубо: служить бы рад, прислуживаться тошно.

Глаза наследника и без того большие, пусть немного и впалые, расшились. Наступила пауза.

— Смело. Да, пожалуй, весьма смело! Знаете, Алексей Борисович, фраза, сказанная вами, больше подходит пииту. Но… она отнюдь не лишена прелестности, — сказал, наконец, Павел Петрович. — Прислуживаться тошно… Вы же знакомы с господином Аракчеевым? Я познакомлю при оказии. У него девиз: без лести предан. Вот ваши слова во многом похожи, но смелее. Такое при дворе матушки не скажешь.

«Сукин сын этот Сперанский», — думал Куракин, выслушивая реакцию Павла Петровича на сказанные слова.

— Я готов послушать вас и узнать, с чем вы пришли. Там же некие бумаги? — наследник указал на толстую папку в руках Куракина.

— Я не смею… — начал было говорить князь, но был перебит Павлом Петровичем.

— Не портите о себе впечатление, князь. Ваш брат всегда смел, — сказал наследник Российского престола.

— Признаться, есть у меня некие мысли, что не всё хорошо в нашем богоспасаемом Отечестве, — сказал неуверенно Куракин, открывая свою папку.

— Всё прогнило в Датском королевстве [цитата из Гамлета], — сказал Павел, и его лицо исказилось, явив болезненный вид.

Было одно произведение неприятным для Павла Петровича, которое он очень даже неплохо знал, вопреки неприятия. Некогда в Вене даже меняли репертуар, срочно убирая со сцены «Гамлета», когда в город приехал наследник Российского престола.

— Вот, Ваше Императорское Высочество, — Куракин волновался и не сразу заметил искривление лица Павла, потому и дал наследнику один из проектов, иначе нужно было бы чуть обождать окончания приступа.

— Я обещал выслушать, слово сдержу, — выходя из ступора, сказал Павел, взяв в руки стопку с бумагами.

— Инфляция… Что за слово диковинное? Это кто такое придумал? Вздутие на латыни означает, сдаётся мне. А что?.. — Павел задумался. — Мудрёно, вот только и просто одночасно. Я прочитаю сей труд. Признаться, я не особо знаю, как обстоят дела с деньгами. Мне докладывали, что ассигнации в бумаге стоят уже шестьдесят две копейки от рубля серебряного, да и министры матушки запрещают снижать ещё больше стоимость бумаги. Спалить бы долю денег, кабы ассигнация равнялась рублю.

— Боюсь, Ваше Высочество, что это не решит в одночасье проблему, — высказался Куракин, вспоминая всё то, что говорил по этому поводу Сперанский.

«Вот же шельмец… Будто знал, что Павел захочет жечь бумажные ассигнации… Пророк? Али разумник, что ещё Россия не ведала?» — рождественской тройкой лошадей пронеслись мысли в голове Алексея Борисовича.