Положив вещи, я попытался пройти к тронному залу или к покоям императрицы, рассчитывая на всё ту же халатность охраны, однако, меня далеко не пропустили. Так что расчёт увидеть всё своими глазами и после в мемуарах описать, не оправдался. Лишь после, когда князь быстро пришёл переодеться, я узнал о происходящем.

— Всё, как нельзя, к лучшему, — сказал князь, но спохватился, быстро перекрестился. — Прости меня грешного!

— Что с государыней? — спрашивал я, помогая застёгивать пуговицы на парадном мундире.

— Приходила в себя, речь у неё отнялась, да и умом, видать, тронулась, но быстро снова потеряла сознание. Медики говорят, что нынче уже не выйдет, так и помрёт, — говорил князь без особых сожалений, видимо, уже напитался энергетикой близости к власти.

— Вам спешить нужно, Ваша Светлость, нельзя оставлять Павла Петровича без опеки, нынче же ваша возможность возвыситься, — подгонял я Куракина.

— Будешь ещё учить меня, — не зло, как может только счастливый, пребывающий в эйфории человек, говорил Куракин. — Всё. Будь здесь. Тебе всё принесут, что скажешь, я распоряжусь. А ещё… спаси Бог! Не забуду!

*…………*…………*

(Интерлюдия)

Атмосфера во дворце царила одновременно и траурная, и весёлая, но больше недоуменная. Ещё была жива императрица, пусть и без шансов на выздоровление, а наследник не мог скрыть своей радости. Ему сорок два года, и уже с шестнадцати лет Павел Петрович чувствовал себя обманутым и униженным. По совершеннолетию ему не дали корону. И вот теперь он и только он знал, какой быть России. Находились и те лизоблюды, которые уже улыбались и отыгрывали яркие, радостные эмоции, чтобы только угодить новому императору.

Были искренние, которые плакали и тихонько по углам читали молитвы, чтобы Господь даровал чудо. Третья категория придворных смотрела и на радость, и на горе, но терялась, что нужно делать. По-христиански, так молиться, ну, а если отринуть христианскую мораль, то желательно не показать новому императору своё недовольство.

Отдельно от всех стоял князь подполковник Пётр Иванович Багратион, и у него были другие эмоции, больше похожие на разочарование и досаду. Это он добивался аудиенции, хоть с императрицей, хоть с Платоном Зубовым, хоть с кем из могущих принимать решения. А после добился того, чтобы именно он был содокладчиком по состоянию дел подготовки русской армии для войны с Ираном. Пётр Иванович из той линии Багратионов, которую оболгали в Кахетии, и его отец был вынужден уехать в Россию. Но даже эти обиды никогда не сказывались на тайной любви всех русских Багратионов к Кавказу.