И где-то хлопнет дверь, И дрогнут провода. Привет! Мы будем счастливы теперь, И навсегда[12] .

Щегол взял руки Сороки в свои ладони, и они медленно начали шагать в такт музыке, изображая что-то наподобие вальса. Мелодия была грустной, как и погода за окном, как и состояние души всех оставшихся Птиц. Пусть завтра все будет плохо, пусть завтрашний день разобьет все то, что они строили так долго, но сегодня они могут позволить себе эту минуту счастья. Этот день был глотком свежего воздуха перед долгим заплывом. Щегол шагал медленно, чтобы Сорока поспевала в ритм и не путалась в ногах. Танец получался неумелым и нелепым, но прекрасно продолжал день, когда они ели гречку при свечах и лежали на холодном полу. День, когда Щегол пообещал не оставлять маленького мышонка в одиночестве.

* * *

Когда Сокол с Ласточкой вернулись к главному зданию, уже вечерело. Небо стало серее, и будто бы опустилось еще ниже. Прохладный ветер трепал волосы, но холодно не было. Сокол шел впереди, и Ласточка смотрела на его силуэт, который вот-вот должен был пропасть в проеме старого разрушенного здания. Сейчас он войдет внутрь, и до самого утра у них на двоих останется только тишина и костер, который слабо будет трепетать тенями на стенах. Задержать бы его хотя бы на минуту. Ей бы вывести его на еще один разговор, без обид и подколов. Еще час назад у Красикова они могли говорить, смотреть друг другу в глаза и не бояться режущей тишины. А потом Сокол сказал что-то такое – сейчас Ласточка уже не могла вспомнить, что укололо в самое сердце ощущением, что такая тишина однажды может превратиться в бесконечную.

– Стой. – Ласточка побежала к Соколу и схватила его за плечо.

– Что случилось?

– Помнишь, что ты сказал мне много лет назад? – Она закрыла глаза, чтобы воспроизвести те слова как можно точнее. – Если я буду злиться или испытывать какие-то еще эмоции, то я могу прийти к тебе, чтобы выплеснуть свою злость в наших тренировках.

– Ты злишься?

– Какая разница?! – Ласточка вздохнула. – Так ты согласен со мной… в последний раз?

Сокол не ответил ей. Еще несколько секунд он просто смотрел в ее глаза-стекляшки и пытался прочесть в них что-то еще. Он знал Ласточку наизусть. Он видел и понимал, когда она злится. Он чувствовал, если она расстроена или огорчена чем-то. Но сейчас в ней было что-то еще. Что-то такое, что она не стала бы ему говорить или показывать. Сокол помнил, что она всегда ненавидела их совместные тренировки, считала его ненормальным, когда он сам предлагал ей подобного рода занятия, и мечтала избавиться от всего этого. А сейчас сама пришла к нему и просит. В последний раз.