– Я не знаю. Возможно, он уже мертв, а они решили просто поиздеваться над тобой, выставляя Филина злодеем.

Дрозд не смотрел на Скворца. Он боялся глядеть в это лицо, потому что в нем не осталось того мальчишки, с которым они враждовали в детстве. Кто-то чужой шел рядом с ним, неся в руках оружие. Кто-то чужой говорил с ним не своим голосом. Кто-то чужой, в кого превратился его брат, Скворец – воришка яблок. Рациональная часть понимала, что никто не останется прежним после такого, но в душе он боялся того, куда приведет их новый Скворец, больше походивший на стервятника.

Больше всего сердце у Дрозда болело потому, что все детство он укорял Скворца за то, что тот неизменный дворовый пес, дурак, что только смеется в лицо проблемам. А сейчас, когда лицо Скворца не выражало ничего, кроме злобы, жажды мести, а легкая тень беззаботности, что всегда присутствовала на лице, пропала бесследно, Дрозд мечтал вновь увидеть своего брата.

– Заброшенное промышленное здание. Наверх можно подняться по лестнице, и там безопасно. – Дрозд пропустил Скворца вперед, чтобы в случае чего поймать обессиленное тело.

Скворец сумел подняться без проблем, но как только под ногами появился бетон, он рухнул на колени, обессиленный болью по всему телу. Сил кричать или злиться уже не осталось, а больше всего хотелось лечь – даже на бетон – и уснуть. Пальцы рук безостановочно дрожали, но бороться с этой дрожью он не собирался. Подняться на ноги его могло заставить только одно.

– Скворец! – Соловушка выбежала к нему из-за стенки, где они расположили ночлег.

– Соловушка. – Парень с трудом поднялся на ноги и посмотрел на нее.

Ее глаза-стекляшки заблестели от слез, и она протянула руку навстречу измученному лицу. Несмотря на боль, Скворец позволил прикоснуться ей к правой стороне лица. Ее пальцы были холодными, как ледышки, и этот холод облегчал жгучую боль. Она боялась полноценно прикасаться в щеке и лишь скользила по ней, страшась причинить вред. Соловушке хотелось вжаться со всей силы в Скворца и раствориться в его объятиях, но истерзанная грудь останавливала ее. Но для Скворца ее присутствие само по себе было целебным. Теперь, когда он видел, ради чего это все было, он не жалел. Если ему придется еще раз рискнуть жизнью ради Соловушки, он, без сомнения, сделает это.

Скворец прикрыл оставшийся глаз, чтобы не видеть слез Соловушки, иначе он сам рисковал разрыдаться самым постыдным образом. Ему все еще было страшно, все еще было больно. Скворец сделал шаг навстречу Соловушке и уткнулся ей в шею, преодолевая боль. Она пахла домом, беззаботными вечерами с Филином и лесополосой, где они провели весь прошлый день. На Соловушке не было отпечатка того ужаса, через который прошел Скворец, и, глядя на нее, он мог представлять, что все это просто дурной сон. Как и в первый день их знакомства, он позволил ей обработать шрамы. В первый раз он положился на нее, потому что она случайно увидела раненую ногу, и в этот раз он мог доверить свое тело только ей. Больше не было больно, потому что он все еще жив, все еще любим той, которой отдал свое сердце.