Хайфат ведь откровенно выделялся из толпы высушенных солнцем каргарианцев. Так обращает на себя внимание в летнем офисе среди бледных коллег вернувшийся из отпуска загорелый сотрудник. В двадцать первом веке загар в моде — это показатель, что у человека достаточно времени для того, чтобы проводить его под солнцем в беззаботном отдыхе. Как раньше, еще столетие назад, в моде была белоснежная кожа — как признак, что ее обладатель не тратит время в поле под палящим солнцем, зарабатывая себе на хлеб.

Аналогично и с полнотой — мужской и женский идеалы красоты на Земле еще совсем недавно отличались от общепринятых ныне естественно атлетичных и спортивных подтянутых фигур — было время, когда наличие жира показывало возможность упитанного человека жить и питаться в достатке. И я должен был обратить на это внимание — Хайфат был совершенно другим, кардинально отличающимся от большинства. Его можно было назвать дородным — а ведь это слово исстари не употребляется в уничижительном значении, символизируя не только большой вес физический, но и, можно сказать, влияние и положение.

Но даже не различие в телосложении среди худых и высушенных джаргов, в толпе которых Хайфат выглядел совершенно чужеродно — что пусть косвенно, должно было меня насторожить, а другой, откровенно явный признак не привлек моего внимания. Если в глазах Хайфата я заметил капельки имплантов, то почему не подумал о том, что у него могут быть другие усиления способностей?

Это была моя фатальная и недопустимая ошибка — я оценил происходящее совершенно неправильно, рассматривая информацию со своей точки зрения подданного, даже не гражданина — для которого глазной имплант, заменяющий визор и блок личного терминала — невероятно высокое достижение. Я ведь даже не учитывал возможность того, что у Хайфата могут наличествовать другие усиления организма — и столкнувшись с его нечеловечески быстрой скоростью действий и реакций оказался застигнут врасплох. От жгущего стыда за позор произошедшего хотелось взвыть — меня сковало холодом озноба от осознания того, насколько самонадеянность и бесконтрольные эмоции обернулись проблемами лично для меня и для плана Мальозы в целом.

Во всем происходящем присутствовал лишь один положительный момент: отчетливое осознание ошибки, жгучий стыд и смятение внутри — наверное, именно эти чувства помогали мне не обращать внимания на ледяной ком памятного тяжелого страха в животе. Если бы не душевные терзания, я бы гораздо более тяжело переносил воспоминания о том, как холодная сталь разрезает мои внутренности, забирая жизнь. Подобное ранение — без оперативного вмешательства стимуляторов, оказалось тяжким испытанием для психики, и даже сейчас — терзаясь в мыслях о катастрофической ошибке, на грани сознания я еще боялся произошедшего, испытывая буквально животный ужас.