Третья плёнка у меня слипается. Я чувствую неладное, уже когда наматываю её на катушку. Она идёт туго, рывками. Я чувствую себя бывалым и тяну слишком сильно.

Результат вижу, только когда плёнка появляется на свет божий из фиксажа. Вместо ровных колец спирали она скомкана в многоугольник. Расплавляю и вижу белёсые потёки эмульсии. Хотя бы, это не съёмка в купальнике. Пострадали дубли на качелях и, частично, у ручья.

Четвёртую после этого наматываю так, словно это паутинка, готовая порваться в моих руках в любой момент. Итог, в корзину отправляется ровно четверть моих трудов.

Пока плёнки сохнут, мы собираем фотоувеличитель "Ленинград — 4". Митрич таких ещё не видел и восхищается солидностью агрегата и передовым дизайном.

— Вам Людмила Прокофьевна привет передавала, — вспоминаю я.

— Познакомился, значит, — кивает Митрич, — последовал совету. Хорошая она баба, но несчастная.

— Почему это? — интересуюсь и не только из вежливости.

Заведующая "Универмагом" кажется мне человеком перспективным, с которым стоит поддерживать связи. Тем более что я у неё до сих пор в должниках числюсь.

— Муж ейный большим начальником был по торговой линии, — рассказывает Митрич. — И её за собой тянул. Говорили, что ЦУМ ей отдадут, не меньше. А потом он разбился. Ехал в метель на Волге своей, и не доехал. В аварию попал. Так Людмила и застряла в своём Кадышеве, ни мужика, ни детей, ни одной родной души. Так-то она наша, берёзовская. Мы с её отцом вот так! — он показывает две сжатые ладони, — Вот так оно бывает, Алик, не в деньгах счастье!

— А деньги тут при чём? — не понимаю я.

— Не было бы денег, не купил бы он себе машину, — делает неожиданный вывод Митрич, — И не разбился бы.

По меркам двадцать первого столетия, Людмила Прокофьевна была бы невестой, хоть куда. Свободная, обеспеченная, за собой следит. А тут отдельные личности на ней уже крест поставили. Хотя может это всё, не более, чем пенсионерские разговоры.

У меня чешутся руки, но Митрич настаивает на "контрольке". Мы пропечатываем плёнки на трёх листах бумаги, просто накладывая их сверху.

После фотограф берёт еще не просохшие листы, и мы идём "на свет", в соседнюю студию. Митрич врубает под потолком лампу дневного света, берёт очки, и мы принимаемся разглядывать снимки.

— Это что, Светка Лиходеева?! — охает Митрич, и очки едва не падают у него с носа.

— Нет, — удивляюсь, — Лида. Может дочь её?

— Точно, дочка, — успокаивается фотограф. — Но похожа-то как! Яблочко от яблоньки недалеко падает. Ох, рисковый ты, паря, с Лиходеевыми связался. Помнится, я как-то со Светкой… хотя нет, рано тебе такое слушать.