Мотор он гонял дольше, чем стал бы свой: два баллона спустил вхолостую, и только с третьего винт схватил тягу и пошёл ровно. Не знал ещё, что эта голова на таком морозе берёт с первого, если масло разогнать с вечера. Я расписался в формуляре, поставил число — на этот раз вспомнил сразу, двадцать девятое, — и Гончаренко принял формуляр и сложил его в планшет, и в этом тоже не было ничего, к чему можно было придраться. Машину он принимал по бумаге. По бумаге она была исправна и готова к боевому, и это была правда.

Трофимов подошёл к стоянке с синькой под мышкой, когда мотор уже грелся.

— Опять на север, — сказал он, не разворачивая синьки; раскладывать её было незачем, цель стояла там же, где вчера. — Тот же узел, развалины. Ночью он подтянулся, пехота снова под огнём. Шесть машин подымешь?

— Шесть, — сказал я. — Гладковскую заварят к выруливанию.

— Сёмина не жди, — Трофимов задержал взгляд на пустой стоянке четвёртой пары дольше, чем нужно для одного слова. — Машину списали, сам в санбате с ногой, ходит. Панин один. — Рука его потянулась было к карману, к махорке, и на полпути встала, и он опустил её, так и не дотянув: курить тут, при том, что считалось на пальцах за одну ночь, было нельзя. Взгляд его задел голый, без намотки, капот семёрки, задержался на нём короткую долю секунды и ушёл в сторону, словно споткнувшись. — Давай, Соколов. Придави им точку и приходи целым. Целыми приходите.

* * *

Развал заводского района мы знали уже наизусть — не первый раз доламывали его квартал за кварталом.

Узел открылся под крылом изломанным бетоном — обрушенные пролёты цехов, чёрные провалы, кирпич в воронках, всё то же, что вчера, только за ночь оживившее в себе новую точку. Я опознал её по трассам: от пролома в дальнем углу тянуло вниз, по нашим, что залегли на открытом и не могли встать. Зенитку он держал тут же — счетверённая двадцатка стояла где-то в развале, и едва мы навалились, она ударила вверх слитной светящейся метлой; рядом с ней раз, другой лопнул чёрной кляксой тридцатисемимиллиметровый — последняя его зенитка покрупнее, что доставала нас выше, на отвороте.

— Зенитка слева от пролома, в развале, — передал я. — Воробьёв, эрэсом по ней, как увижу. Морозов с Сошниковым — осколочным по тому углу, откуда садит по нашим. Гладков, Бабенко — сотками в подвал. Один заход, на второй ничего не останется. Со снижения не тяните прямо — отваливай на крыло, он того и ждёт.

Я положил семёрку в пологое пике на тот угол, откуда тянулись трассы. Чёрный провал рос под носом. Дал пару эрэсов и следом длинной из пушки — обе сошли с направляющих с шипящим хлопком и нырнули в пролом, выбросило кирпичом и пылью. Воробьёв за мной всадил свою пару в развал, где стояла двадцатка, — метла её мигнула, захлебнулась, встала. Я довернул, прострочил из ВЯ по тем, кто бил из угла, и ушёл вверх через крыло, ломая прямую.