Я взял у старшего сопровождающего пачку лётных книжек, перетянутую резинкой, и стал считать их прямо у строя, не отходя, как считают патроны перед вылетом. Книжки были тонкие, чистые, заполненные в запасном полку круглым писарским почерком. Налёт я смотрел в каждой первым делом, потому что всё остальное в них было одинаковое.

Полста часов. Пятьдесят два. Сорок восемь. У одного шестьдесят, и я отложил его книжку чуть в сторону. На типе — на Ил-2 — у кого восемь часов, у кого пять, у одного три с половиной. Боевых вылетов — ни одного ни у кого. Прочерк в графе, ровный, под линейку.

Я закрыл последнюю книжку и поглядел на них поверх стопки. Восемь человек, которых учили летать там, в тылу, по кругу, над ровным полем, без зенитки, без немца, без той простой арифметики, по которой выходит, что на бреющем живёшь, а на высоте тебя достают. Восемь человек с налётом по полста часов, которых мне предстояло встретить раньше, чем встретит их немецкая зенитка.

— Лагутин, — прочёл я с верхней книжки.

— Я. — Из строя шагнул высокий, с открытым лицом, и шагнул быстрее, чем надо, на полшага вперёд остальных.

— В строю стой как все. Здесь вперёд лезть некуда. — Я сказал это не зло, но он покраснел и встал обратно. Я запомнил это — не лицо, а движение: вперёд, не дожидаясь. Такое движение я уже знал, у меня уже был один такой, и он ловил зенитку на повторе и садился на брюхо у своих с осколком в ноге, и я не хотел второго.

Я прошёл вдоль строя медленно, заглядывая каждому в лицо, не для острастки, а чтобы запомнить, кто есть кто: фамилии в книжках были, а людей за ними ещё не было.

— Кто на Иле дольше всех?

— Я, товарищ майор. — Тот, с шестьюдесятью часами, спокойный, без спешки. — Терёхин. Восемь часов на типе.

— Восемь, — повторил я. — Это много по сравнению с ними и ничто по сравнению с тем, что тебе тут понадобится. Запомни одно с этого часа: всё, чему вас учили в запасном, — это как держать машину в воздухе. Чему вас тут научат — это как не отдать её немцу. Это разные вещи, и вторую вы пока не умеете ни один.

Они молчали. Так молчат, когда ещё верят, что разберутся. Я закрыл резинкой пачку книжек и сунул в планшет.

— До завтра — отдыхать, есть, греться. Машины посмотрите со мной с утра. Разойдись.

Они не разошлись сразу — потоптались, не зная куда, и старшина БАО повёл их к землянкам. Я стоял у кунга с пачкой их жизней в планшете и думал не о том, кого куда, и не о налёте, и не о завтрашнем полёте. Я думал о том, что год назад растил одного — сначала Сошникова, потом Дёмина, по одному, в кабине, в строю, на своём правом крыле, — а теперь мне дали восьмерых разом, и завтра дадут ещё, и так будет до конца. Сколько из этих восьми долетит до лета, я знал примерно, тем дальним знанием, которое сбылось у меня под крылом второго февраля и которое я больше не носил камнем; но называть это число не стал даже про себя — на земле, руками, оно ещё не было сосчитано, и до того часа не весило ничего.