— Запомните одно. — Я стоял на крыле резервной машины, держась за фонарь, и говорил вниз, на восемь поднятых лиц. — Машина вам не игрушка и не лошадь. Она расходный материал, как и вы. — Я сказал это нарочно резко: мягко тут было нельзя, мягкое до них не доходило, мягкое доходило потом, когда уже поздно. — Кто бережёт машину больше задачи — гробит и машину, и задачу. Кто не бережёт вовсе — гробит только себя, и быстро. Беречь надо ровно настолько, чтоб довести её до цели, отработать и привести назад. Этому я вас и буду учить. Не летать — вы летаете. Доводить и приводить.

Лагутин внизу ловил каждое слово ртом, чуть подавшись вперёд, готовый отозваться раньше, чем я договорю, — и в этой готовности было всё то же: вперёд, не дожидаясь. Терёхин не кивал — слушал, складывая, как складывают про запас. Был и третий, которого я начал различать тут, у машин: Зимин, коренастый, неговорливый, — он один не глазел на меня, а смотрел на руки оружейника у пушки, повторяя их движение своими, без приказа, будто примеряя к себе чужую сноровку; такие учатся медленно, но то, что выучат, держат намертво. Этих троих я уже различал; остальные пятеро пока шли в одну строку, как шёл их налёт в книжках.

* * *

Поднял я их на четвёртый день, когда оружие подбили по месту, машины облетали без молодняка свои механики, а погода дала ровный серый день без низкой обложки.

Поднимал не всех — четверых, по двое, парами, и сам шёл сверху на семёрке, чтобы видеть всех разом, как видит ведущий, а не как видит инструктор сбоку. Ковальчук сидел в задней — не для боя, ловить было некого, а для пары глаз: задняя кабина видела то, чего я с переднего не видел.

— Терёхин, Зимин — взлёт парой, дистанция полсотни, идёте за мной по кругу. Лагутин, Карасёв — следом. Высота сто. Не выше. Слышите — не выше.

— Понял, сто, — отозвался Терёхин ровно.

— Понял, — Лагутин, на полтона выше, чем надо.

Они оторвались тяжелее, чем отрываются обтёртые, — долго держали машины над полосой, боясь поднять нос, потом задирали разом, рывком. Я повёл их по широкой коробочке над площадкой, на ста метрах, показывая, что значит идти низко: как близко проходит земля, как быстро она бежит назад под крылом, как на этой высоте уже не успеваешь думать, а только делать: думать поздно. На бреющем живут не те, кто смел, а те, у кого руки делают раньше головы; этого в запасном не ставят, это ставится только тут, и не у всех успевает встать.

— Делаю заход. Смотрите, как выхожу. — Я довернул на условную цель, прошёл над ней низом и вышел не вверх, а боевым разворотом, с креном, уводя машину в сторону и вверх разом, чтобы не подставить брюхо и не зависнуть свечкой под зениткой. — Видели? Вверх свечой не лезть. На свече вас снимут. Выход — разворотом, со скольжением, чтоб сбить прицел. Терёхин, повтори.