По этому льду полгода возили жизнь в город, который не отдали. По нему шли на правый берег пополнение, патроны, сухари; по нему вывозили на левый раненых — тех самых, которых принимала на своём конце Вера и считала: довезли, не довезли. Я шёл по той самой ниточке, что связывала её войну с моей, и думал, что вот теперь, дойдя до этого льда ногами, я наконец стою на том месте, где две наши работы и впрямь сходились в одну, — не в письме, а тут, на стылой переправе, по которой и её раненых везли, и мою войну держали.

На середине реки я остановился.

И тишина ударила. Не пауза между налётами — той я ждал бы, чем её сломают. А полная, какой на войне не бывает: ни мотора, ни выстрела, ни уханья за горизонтом. Только скрип снега под унтом да треск льда где-то подо мной. Шесть месяцев тут стоял грохот, который я перестал слышать, как перестаёшь слышать свой мотор. Грохота не стало — и тишина оказалась громче его.

Я стоял на льду, между мёртвым городом и пустой степью, и не сразу понял, что делаю. А делал я вот что: считал.

Считал я не машины — машины я считал каждый вечер, и нынче они стояли на площадке целые. Я считал людей, тех, кого довёл от Барвенково сюда, и тех, кого не довёл. Тихонов — в сентябре, в первую неделю полосы, первая пустая стоянка. Захаров — под Калачом, на наступлении, на «Уране», когда немец побежал, а нас стало больше работы и больше потерь. Сёмин — не убит, но без машины, переведён. Старшина Прокопенко — у этой самой семёрки, в ночь налёта, двух суток до конца не дотянув; его я считал отдельно и дольше всех, и счёт этот не сходился и не сойдётся, потому что не было такой меры, в которой он сходился бы. И сколько ещё их легло по дороге, по именам, что записаны были у меня в тетради и заучены наизусть, чтобы я доехал до этого льда и встал на нём живой.

А по другую сторону счёта стояли живые. Ковальчук — вот он, в полушаге, дышит в воротник, целый. Сошников — ведущий пары, выросший из зелёного. Морозов, Гладков, Бабенко, Воробьёв — старики, кого хватило на весь Сталинград. И восемь молодых, сырых, с прочерком в боевой графе, — Лагутин на моём правом крыле, Терёхин, Зимин, Карасёв и те, кого я ещё не различал, — которых мне вести дальше на запад и довести, кого сумею.

Два этих счёта не сходились друг с другом, и не должны были; но оба они были про одно — про то, что мы тут не прошли мимо, а встали.

* * *

Полгода назад, на той первой полосе у балки, я сказал своим и сказал себе: тут не пустят, тут и встанем.

Я знал тогда вперёд, чем кончится, — знал день, и месяц, и год, нёс это в себе, как несут не на руках, а внутри, под рёбрами, и оно было тяжелее всего, что я тут видел, потому что видеть вперёд страшнее, чем не видеть: тот, кто не знает, надеется, а кто знает — только ждёт, дойдёт ли до своего срока сам. И весь Сталинград я прожил с этим внутри — что станет тут, второго февраля, что немца тут и удержат, и что я дотяну до этого числа, если меня не снимут раньше, чем других; и каждая пустая стоянка проверяла это знание на прочность, и каждая проверяла зря, потому что знание стояло, а люди ложились.