Никто из шести не сбросил — ни Захаров, ни Гладков, ни Бабенко. Они кружили за мной над балкой, под зениткой, с полными консолями, и не разряжали эрэсы в землю, хотя проще было ударить и уйти. Команды не было. Они держали.

Земля ответила не сразу: у них там, в балке, было не легче, чем у меня в воздухе. Секунды шли долго. Я отсчитывал их витками круга — третий, четвёртый, пятый, — и каждый виток зенитка из дыма провожала очередью, нащупывая нас на выходе. Бабенко доложил, что зацепило по консоли, держит. По семёрке тоже прошло, по хвосту, мелко. Я набирал пробоины виток за витком и не уходил, пока земля не даст черту. Потом внизу, на ближнем скате, кто-то выждал паузу между разрывами, высунулся из-за обломка с ракетницей и дал вверх — две красные, одна за другой; вспороли заводскую муть короткими дугами и зависли над гребнем, медленно опадая. Наш край. Граница, за которую не бить. Ракеты я увидел — они встали над гребнем, и теперь я знал, где кончаются свои: вот по этой черте, и ни метром ближе к ним. Миномёты были за развалинами, дальше ракет, метрах в семидесяти от них.

Семьдесят метров. Это было больше, чем полста, и по отделённой ракетами цели работать уже было можно. Но не эрэсами, не разлётом. Пушкой. Прицельно. По видимому.

* * *

— Работаем пушкой, — передал я группе. — По миномётам за развалинами, дальше ракет. Эрэсы беречь, по балке не класть. За ракеты не залезать никому. Захожу первым.

Я свалил семёрку на боевой курс, держа ракеты справа, как держат границу, за которую заходить нельзя. Миномётную позицию у развалин я вёл в прицеле — плита, ящики, серые фигуры у плиты — и положил по ней короткую, на четырёхстах, нацелив не по площади, а в самое скопление у обломка стены. Снаряды ВЯ выгрызли землю вдоль плиты, опрокинули ящики. Серые фигуры не успели уйти, осели где стояли. Я прошёл низко и отвернул, держа ракеты в правом борту до последнего, не задев гребень. Довернул на второй заход — по той же черте, с того же конца, ещё короткой по тому, что осталось за развалиной. Дважды по одной линии, и оба раза отворот, не дотянув до своих метров двадцать.

За мной по той же черте прошёл Захаров — короткой, в три-четыре снаряда, и отвернул, не дотянув. Потом Гладков с Бабенко, по тому же гребню, по той же узкой полосе развалин за ракетами. Никто за ракеты не залез. В степи бьёшь по площади и уходишь — тут не так: каждый заход держался на одной черте, на ракетном гребне, за который нельзя, и каждый клал короткую по немцу и отворачивал, не дотянув до своих. Шесть заходов на тесном пятачке, под зениткой, по цели в семидесяти метрах от пехоты — и ни одна очередь не ушла за гребень, к своим.