Морозова с Сошниковым я держал выше, в прикрытии круга: зелёного в эту тесноту, на полста метров от своих, на боевой курс я не пустил. Машина его шла выше, ровно; он держал Морозова и смотрел вниз, на то, как мы кладём по черте. Пусть смотрит. Этих метров — семидесяти, потом полусотни — ему было не миновать, и хорошо, если он сперва увидит их сверху, а после войдёт в них сам. Его метры — впереди, не сегодня.

И всё время надо было помнить про верх. Здесь, не как в степи, немец держал истребителей рядом — над заводом, над переправами; пара, висящая выше, могла свалиться на нас, занятых землёй, в любую минуту. Между заходами я гонял Ковальчука глазами по верхней полусфере: «верх?» — «чисто». В тот раз обошлось.

Зенитка била по нам всё злее. Где-то в развалинах у завода стояла малокалиберная, двадцатка, и она выскакивала очередями из дыма, поздно, в упор, по тому, кто выходил из атаки над балкой. Семёрку на втором заходе тряхнуло — пришло по левой плоскости, ближе к фюзеляжу; машину кинуло на крыло, я поймал её, выровнял. Она пошла, приборы стояли, ручка ходила. Двадцатку эту я так и не увидел ни разу за весь вылет: она била из дыма, из развалин у завода, доставала выходящего из атаки и тут же пряталась обратно, раньше, чем я успевал довернуть на вспышку. По такой не ответишь — её нет, пока она не ударит, и нет опять, едва ударила.

— По левой пришло, — доложил Ковальчук. — Дыра по обшивке. Тяги целы.

— Принял. Ещё заход — и отход. Над балкой не висеть.

Мы дали ещё по одному, последнему. Вспышки у дальнего ската стихли — то ли накрыли расчёт, то ли он ушёл в укрытие, с воздуха не скажешь. Я собрал шестёрку и повёл на отход, к Волге, прижимаясь к дыму, чтоб укрыться в нём от зенитки. Двадцатка из развалин дала вдогон ещё очередь, мимо, и отстала: над Волгой она нас уже не доставала. Город отпускал так же неохотно, как держал.

* * *

Сели в полдень. Семёрку обошёл Прокопенко, нашёл дыру по левой плоскости — не степную аккуратную дырку от осколка, а городской рваный вход малокалиберного снаряда, с завёрнутым внутрь дюралем. Завёл в неё палец, повёл по краю, тронул заусенцы. Складка у рта залегла глубже: такую не заклеишь в одну консоль, надо разбирать и смотреть, что прошло под ней — лонжерон, тяги, бензобак. Достал ветошь, сложенную вчетверо, прошёлся ею по кромке, снимая копоть, чтоб видеть металл. К вечеру обещал сделать, если под обшивкой ничего не задето; а заденет — машина встанет, и завтра я полечу не на семёрке.

Передовой пункт отзвонился через час, когда я писал разбор — теперь я писал его сам, как велел Трофимов. Доложили: миномёты у дальнего ската замолчали, пехота на ближнем выдохнула, к балке немец на полдня поубавил. Помогли. Тот же сорванный голос сказал в трубку спасибо — коротко, по-фронтовому, будто извинялся, что отнял время. Но к вечеру, доложили, миномёты, похоже, перетащат — глубже в развалины, к самым нашим с другой стороны, и завтра попросят снова. И просить будут бить ещё ближе: немец, поняв, что по дальнему краю мы кладём чисто, прижмётся к нашим вплотную, под самые ракеты, чтоб мы не могли ударить, не задев своих.