— Понял, товарищ капитан.

В эту работу я пускал его второй раз. В первый, у дальнего ската, он шёл за Морозовым в прикрытии и не бил; сегодня бить ему предстояло — но последним, по краю, и под чужим крылом.

* * *

Балку я нашёл по тракторному.

Завод горел и слева, и справа, но та его громада, по которой я правил, стояла на месте, и от неё, отсчитав на глаз, я вывел группу на нужный скат. Внизу было то же, что вчера, и не то: дым гуще, развалины ниже — за ночь немец и наши перепахали балку так, что вчерашние ориентиры осели. То, что вчера было домом и служило точкой отсчёта, сегодня было грудой; то, что вчера было грудой, немец приспособил под огневую, и оттуда теперь огрызалось пулемётом. Балку приходилось читать заново каждый вылет, и кто читал её по вчерашней памяти — читал не то.

Я сошёл к шестистам, в самый край дыма. Внизу горело, дымило, шевелилось; пулемёт из новой груды дал по нам короткой, не достал, отстал. Я ему не ответил — он был не моя цель, и патронов на него тратить я не стал.

— Михаил, за хвостом и за верхом, — сказал я в заднюю. — Я считаю низ, ты — всё остальное.

— Держу, — отозвался Ковальчук. Помолчал, обшаривая верх. — Чисто. Истребителей нет.

Рубеж дала земля, как обещала. Из развалин, с трёх сторон, одна за другой пошли вверх красные ракеты — не две, как вчера, а шесть, по две с каждой стороны; они пробили гарь снизу вверх и повисли, медленно опадая, очертив коробочку метров полтораста по фронту. Между ракетами, в коробочке, сидели немецкие миномёты с пулемётом. За ракетами, со всех трёх сторон, в развалинах лежали наши — те, кто эти ракеты и пускал, под огнём, чтоб мы их увидели.

Я прошёл над коробочкой раз, не стреляя, на шестистах, читая её, как читают строку: где ракеты, где между ними дым от вспышек, где та узкая полоса развалин, по которой можно бить, не задев своих. Полоса была узкая — метров тридцать чистого, отделённого ракетами, — и в этих тридцати метрах сидела точка, которую просила снять земля. В них я разглядел её всю: плита миномёта, ящики, серые фигуры, чуть глубже — горб развалины с пулемётом, что огрызался по балке. Дальше, за развалиной, лежали наши, которых я не видел, но знал, что они там, — по ракетам, опадавшим над их головами. Бить надо было вдоль полосы, с конца на конец, чтоб разлёт очереди шёл по немцу, а не поперёк, на своих.

* * *

Я зашёл первым, вдоль полосы.

Заход я строил долго, с дальнего конца коробочки, выводя нос точно в коридор между ракетами — так, чтобы две из них прошли по бортам прицела, как ворота, в которые нельзя задеть ни косяк. Держать этот коридор на боевом курсе — значит не дать машине вильнуть ни вправо, ни влево, идти по нитке, какой бы соблазн ни тянул довернуть на видную цель чуть в стороне. Цель моя была у развалин: пулемёт и миномётный расчёт; чуть глубже, под стеной, стояла прикрытая повозка с боеприпасами. По повозке я бить не стал — рвани она, и осколки пошли бы веером, через ракеты, на своих; лёгкая, видная цель, а трогать нельзя. Я взял расчёт.