Он прошёл рукой по тягам, по тросам, по маслопроводу — проверял не глазом, пальцами: нет ли надсечки, заусенца, тонкого надлома, что днём держит, а на тряске разойдётся. Подёргал тягу руля высоты — ход чистый. Прошёл маслопровод до самого радиатора — сухо. Тросы — целы, в роликах ходят. К водяному радиатору и патрубкам тоже сунул руку: нет ли осколка, что днём держится, а на прогреве потечёт. Пробитый радиатор он не любил больше всего — его не латают, его меняют, а менять было не на что.

— Руль цел, — сказал он снизу. — Тягу не задело, маслопровод не задело. Тросы прошёл. К четырём будет.

Он выбрался из-под машины, вытер ладони о штанину и полез на стремянку к заплате. Рваные лохмотья дюраля по краю дыры откусил кусачками, ровняя гнездо под лист; приложил заранее выгнутый по месту кусок, прихватил на временные винты, прошёл сверлом под заклёпки — ряд за рядом, на ощупь точно отмеряя шаг между отверстиями. Заклёпки ставил по одной: поддёргивал снизу, расклёпывал сверху, и заплата садилась плотно, без зазора. Раз только рука с поддержкой задержалась дольше, чем надо, — он подержал её на весу, дал отойти и доклепал ряд медленнее обычного, не торопя того, что не торопилось само. Работа была не хитрая, тысячу раз деланная. И вот тут, на мелкой работе, на контровке тяги, пальцы его и подвели.

Он стал контрить — ставить шплинт на гайку тяги, мелкую работу, какую делают на ощупь, не глядя, пальцами. И пальцы на секунду не взяли. Контровочная проволока, тонкая, привычная, не далась: пальцы сошлись на ней и не сжали, будто рука на миг забыла, что держит. Он замер. Не вскрикнул, не выругался, не уронил — просто замер, глядя на свою руку так, как глядят на чужую. Потом взял проволоку второй раз, и второй раз она далась, и он законтрил гайку как надо, без задёра.

Я ничего не сказал. Лезть с заботой к старшине — всё равно что лезть с заботой к Морозову после Тихонова. Прокопенко сам сказал — не мне, а гайке, которую только что законтрил:

— Металл тоже устаёт. Дюраль не вечный: гнёшь его, латаешь, греешь — он держит, держит, а потом по нему трещина там, где раньше держало. — Он провёл пальцем по краю заплаты. — Вовремя смотреть надо. Пока трещина мелкая.

* * *

Старшина Прокопенко был механиком Соколова дольше, чем Соколов был его командиром.

Он встал за его машину осенью сорок первого и с тех пор не отдавал её никому — ни ту, что была до этой, ни эту, нынешнюю, двухместную, которую сам же помогал резать под заднюю кабину в августе, в дивизионных мастерских. Машины менялись; он оставался. Лётчик приводил машину битой — он чинил; лётчик уводил снова — он ждал. Так оно шло год, и за этот год семёрка не осталась на земле по его вине ни разу.