Я видел это и молчал. За год я научился читать его по рукам вернее, чем по лицу, — руки у Прокопенко всегда говорили раньше рта. Сейчас они говорили дрожью, которую он унимал об колено, и снова дрожью. Но деталь в них шла на лад, заусенец сходил под надфилем, звено теперь пойдёт без задёра, — и пока шла, я стоял и не мешал.

Этот старшина вёл мою машину с первой моей войны до этой: чинил после каждого боя, прогревал в три тридцать, снимал чехол с турели, считал заплаты. Всю войну, что я отлетал, он стоял у меня за спиной на земле — как Ковальчук теперь в воздухе. Я привык, что Прокопенко есть; привык не думать об этом, как не думаешь о земле под ногами. А он сидел сейчас на ящике, унимал руки об колено, и я впервые за год увидел не старшину при машине, а человека, у которого тоже есть свой ресурс — как у баллона, как у дюраля, — и счёт ему пошёл.

— Складка у вас глубже стала, Григорий Тихонович, — сказал я наконец: молчать дольше было нельзя, а в душу лезть нельзя тоже, и я зашёл с того края, с какого можно, — с лица, не с рук.

— Стала, — согласился он, не отрывая глаз от детали. — Город. — И, помолчав: — Ничего. Дотяну, докуда надо. Машину утром дам.

Он не стал жаловаться и не стал объяснять. «Дотяну, докуда надо» — это всё, что он сказал о себе за ночь. Я не стал ни возражать, ни утешать.

— Дашь машину к четырём — большего не прошу, — сказал я. — Остальное спи, хоть час.

— Усну, как дам. — Это была не уступка, а его порядок: сначала машина, потом он.

Он поставил деталь приёмника на место, отложил надфиль и пошёл обратно к семёрке — досводить начатое. Я не пошёл следом: при машине он был у себя, и стоять там у него над душой было лишним.

* * *

К четырём семёрка стояла готовая.

Прокопенко дал её к сроку, как давал всегда. Заплату по низу он свёл на заклёпки последним рядом ещё в ночь, обстучал ребром ладони по всему шву — сидит, не звенит, не играет; тросы прошёл, руль проверил. Он провёл меня вдоль машины и показал, не для отчёта, а как показывают своё: вот эта заплата, по концу правой консоли, — с первого дня, ещё степная, осколочная, ровная; вот эти, по левой плоскости и по низу у бронекорпуса, — городские, рваные, наискось. Каждую он помнил — какая откуда, с какого вылета. По его заплатам сентябрьская полоса читалась вернее, чем по моему блокноту: заплаты считали попадания. И с каждой новой машина становилась чуть тяжелее на отрыве — латаная, как все мы к середине сентября.

В три тридцать он прогрел её, как прогревал всегда: короткими дачами, слушая мотор не прибором, а ухом; чехол с турели снял перед самым, чтоб металл не выстыл за ночь. Поджатый с вечера баллон дал давление с третьей попытки — но дал, и винт провернулся, и мотор схватил: сперва неровно, на холодном масле, потом ровнее. Прокопенко постоял, послушал, прибрал газ до малого — пойдёт.