Свою установку он знал, как Прокопенко знал свою машину: где ствол ходит легко, где упирается, сколько в коробе ленты. Двенадцать и семь, на турельном кольце, — в упор по мотору или кабине это смерть, если попасть и если хватит ленты. А ленты сегодня было мало и капризной была лента. Не палить, когда заметил, — бить, когда достанешь: это он усвоил за месяц задней крепче всего.

Руки он держал в работе нарочно — пока руки в работе, не думаешь о том, что впереди. За месяц у стоянки они с командиром прогнали уговор десяток раз, всухую, на земле: капитан качал крыло — Ковальчук наводил ствол вслед, докладывал сторону и высоту. В воздухе, по живому, он шёл сегодня впервые. Перед тем как сесть в кабину, командир сказал ему через борт коротко, в последний раз:

— Зайдут сзади-снизу, под хвост — подниму тебе его. Доложишь сторону и высоту, я доверну, выведу в твой сектор. Один не достанешь — не тянись, дай довернуть.

— Понял, командир. Сторону, высоту — и жду доворота.

Уговор был простой. Порознь не выходило никак: его глаза без манёвра командира не доставали, манёвр без его глаз был слепой. Вместе выходило. Он закрыл короб, тронул ствол ещё раз и положил руки на колени. Подрагивали. Он сжал их в кулак и разжал — так делал Прокопенко на стоянке, он подсмотрел, — и дрожь ушла под кожу.

Дело его в бою было одно и узкое: смотреть назад. Командир смотрел вперёд — за всех шестерых, за цель, за гребень со своими, за трассу; на хвост командиру глянуть было некогда и нечем. Этот кусок неба, который пилот не достаёт ни глазом, ни шеей, и был отдан стрелку. Слепое одноместного у семёрки было не слепое — за него отвечал он, Ковальчук, и больше никто. Месяц это казалось работой впустую: возишь ствол по пустому небу, докладываешь то, чего нет. Чего нет — пока однажды не будет. Над полосой засвистел запуск. Пойдёт.

* * *

Работа в тот день была обычная, городская.

Короткий удар по огневой точке у заводской окраины, пушкой, по обозначенному рубежу: пулемёт в развалинах, обложенный ракетами с земли, отделённый от своих узкой полосой. Командир зашёл первым, дал вдоль полосы — короткой, по видимому, не задев гребень, где сидели свои; пулемёт у развалины замолчал. За ним Захаров, потом Гладков с Бабенко, по той же черте. Точку придавили в два захода, по своим не задели. Сошников отработал по чужому следу и вышел за Морозовым — держался он ровнее, чем неделю назад. Пошли на отход, к Волге, на сбор.

Из задней Ковальчуку весь удар был виден иначе, чем командиру: тот глядел вперёд, на цель, на гребень со своими, на трассу. Ковальчук глядел назад и вверх — туда, откуда придёт то, что командир не увидит. И докладывал коротко, как принимают доклад от исправного прибора, — вполуха: «верх чист», «справа выше пара, не к нам», «сзади чисто».