— Идёт в сектор! — Ковальчук поймал его. — Беру!

* * *

Сержанту Ковальчуку машина открыла немца в тот самый миг, когда командир свалил её в скольжение.

Он довёл ствол, поймал серый силуэт в кольцо — близко, метров двести, винт, жёлтый кок, тонкий нос, кресты на плоскостях — и дал. Коротко, по две-три, не выпуская из кольца, в упор, в мотор.

И лента стала.

Третье звено. То самое, капризное, что он ночью сажал раз пять, а Прокопенко предупреждал утром. Оно схватило на подаче, и УБТ замолчал с патроном в стволе. Полсекунды — а в эти полсекунды немец был перед ним, не отвернувший, заходящий в упор, и ствол молчал.

Думать было некогда, и Ковальчук не думал — руки сделали сами то, что отрабатывали всухую сто раз, ночью и утром, у стоянки. Левая сорвала застрявшее звено, выбросила его вон; правая посадила ленту обратно в приёмник, дослала; большой палец, не отпускавший гашетки, дожал. УБТ ударил снова — длиннее, ровно, зло.

Очередь легла мессеру в нос и по капоту — по капоту брызнуло искрами, металл по металлу, не пламя. От немца пошёл назад тёмный след — не то дым, не то выхлоп на полном газу, — и тот, не доведя атаки, рванул вниз и вправо, прочь, к городу, кувыркнувшись через крыло. Уходя, немец всё же дал — короткой, наугад, на отвороте, уже не целясь: трасса прошла по хвосту семёрки, в полуметре над головой стрелка, и ушла в киль и стабилизатор. Машину толкнуло.

Ковальчук проводил его стволом, но не выстрелил: в коробе осталась четверть ленты, а четверть он берёг. Бить надо, когда достанешь; этого он уже не доставал. Он отпустил гашетку, перевёл дух — впервые за эти секунды — и доложил командиру, что было по хвосту и сколько осталось ленты.

* * *

Командиру весь бой прошёл вслепую, по слуху.

Это Ковальчук понял по тому, как тот принял доклад. Самого мессера капитан так и не нашёл — клал машину по докладу, по тому, где немец был секунду назад; короткий удар сзади, тишина, удар снова — и по этой тишине между двумя ударами понял, что стрелок достал его, раньше, чем тот сказал. Толчок по хвосту командир принял спиной, через бронеспинку, выгреб обратно скорость и высоту, какие отдал немцу, и довернул на курс. Семёрка шла: мотор тянул, управление держалось, сзади больше никого.

— Киль, стабилизатор, — доложил Ковальчук, уже снова ровно. — Управление есть. Лента — четверть.

— Принял. Дотянем.

Сели на Конной к полудню.

* * *

Прокопенко обошёл семёрку от винта, по кругу, ведя глазами вдоль обшивки.

По хвосту отметины: киль пробит в двух местах навылет, стабилизатор задет по краю, управление цело. Два снаряда вошли в киль, не задев лонжерон руля; третий чиркнул по стабилизатору и ушёл. На полметра правее и ниже — достало бы тяги, и семёрка пошла бы вниз, кормой вперёд, без руля. Полметра. Немец бил наугад, на отвороте, не целясь, — и всё равно лёг в полуметре. Прицелься он — снимать атаку было бы уже не с кого. Прокопенко провёл ладонью по пробитому килю, по рваным выходным отверстиям, задержал пальцы в одной из дыр, примеряя, на сколько разошёлся металл, и перевёл глаза на турель, где ещё сидел Ковальчук. Сказать ничего не сказал. Заднюю кабину он резал в августе своими руками. Сегодня она отработала.