* * *

К утру третьего дня дождь унялся.

Не кончился — затих, перешёл в морось, потом и морось сошла, и в разрывах низкой облачности проглянуло мутное, нежаркое солнце. Из-под пологов повылезали поглядеть на него, задирая головы, как на редкость: за два дня все отвыкли от неба. Полоса не просохла; она только перестала прибывать грязью. Но и этого хватило: к полудню земля схватилась настолько, что разбежать машину по настеленным жердям и поднять стало можно — на пределе, с риском, но можно.

Трофимов снова обошёл стоянки — реглан на нём за два дня просох коробом, — попробовал полосу сапогом, поглядел в прояснившийся разрыв над капонирами, потом на меня; и на этот раз сказал то, чего два дня не говорил:

— Готовь шестёрку. Полетим, как только просохнет настолько, чтоб сесть обратно. Заявок за эти два дня накопилось — земля без нас задыхалась.

Первую машину выкатили на пробу к вечеру — мою семёрку, на свежей заплате, на перебранном приёмнике. Прокопенко прогрел её прямо на настиле, погонял, послушал; машину прокатили по жердям взад-вперёд — держали, не тонули, только чавкали под колёсами и выгибались. Колёса держали на жердях, мотор схватывал с первого баллона, новая лента в задней шла без задёра. Готова — условно, на грязи, но готова. Завтра ей снова к балке.

Машины были готовы условно: на грязи, на жердях, с новыми лентами, с перебранными приёмниками, со сменёнными баллонами, с обстуканными после буксировки хвостами. Шесть бортов, вытащенных из распутицы руками всего полка. Гладковский ещё стоял в ремонте, его место на завтра я закрывал, сводя пары наново, как сводил весь сентябрь.

Истребительная связка с Лисицыным висела недоделанной — два Яка на шесть горбатых, и распутица не прибавила ни одного; немец, как просохнет, придёт за нами в то же небо. Заявки за два дня накопились: пехота на северном участке держалась всё там же, у завода, у балок, и просила нас всё так же — снять, подавить, прикрыть. Октябрь начинался той же работой, что и сентябрь, только теперь по грязи.

Я записал в наряд первый после распутицы вылет — шестёрка, заявка с земли, время по готовности полосы. А под нарядом, в своём блокноте, не для штаба, поставил ещё одну строку, короткую, для себя: ответить В.

Грязь осталась везде — на сапогах, на шасси, на руках, что не отмывались дочиста. Степь за полосой лежала бурая, разбухшая, тяжёлая. Впереди был октябрь, и работа, которую он накопил, и которую нам предстояло теперь делать по этой грязи, пока её не схватит мороз. Распутица кончалась. Война возвращалась с земли на небо — туда, где её ждали два Яка на шесть горбатых и всё то же немецкое небо в три этажа, по которым он ходил, когда хотел.