Морозов на повторе прижал заход. Ему достался дальний край, тот, что он уже подпалил. Он пошёл на него низко, доводя пушку до самых щелей, добивая расчёт у орудия. Заход положил хорошо. Но вышел низко и тихо, на малой скорости — как выходит тот, кто додержал прицел дольше нужного. На этом выходе его и подловили.

— Сверху, мессеры, пара! — Ковальчука в задней будто подбросило. — На Морозова валятся, сверху-сзади!

Я вскинул глаза. Пара Яков, что держала верх, ушла к городу — потянулась за чем-то своим. В ту минуту, когда мессеры свалились, её над нами не было. Двое сыпались из солнца. На Морозова. На тихоходного, низкого, выходящего из захода, голого сзади.

— Морозов, на тебе сидят! — Я бросил семёрку к нему, понимая уже, что не успею: я был на другом краю огневой.

Успел Сошников.

Сошников шёл за Морозовым ведомым, выше и сзади, как ведомому положено. И когда мессер свалился на спину его ведущего, зелёный не ушёл вверх, спасая себя. Не шарахнулся, как шарахнулся бы в сентябре. Он довернул — навстречу мессеру, под него, закрывая Морозову хвост своей машиной. Дал из всех стволов по идущему сверху немцу. ВЯ прошла мимо, как часто проходит на встречном. Но мессер увидел перед собой не голую спину Морозова, а лоб штурмовика с тремя стволами, прущий на него в упор, — и отвалил, бросив атаку, ушёл свечой вверх. Второй немец, шедший уступом, в эту тесноту не полез. Тоже отвернул.

Сошников закрыл ведущего собой. Тот самый зелёный, что в первый вылет добивал цель, забыв про небо, которого я весь сентябрь учил не рваться, — сегодня сам, без приказа, встал между мессером и Морозовым.

А пока он закрывал ведущего, я потерял из виду Дёмина.

Дёмин сделал ровно то, от чего я его остерёг. Зашёл за мной. Дал пушкой. И не вышел. Ему показалось мало. Он довернул на орудие, которое не добил, пошёл на него вторым кругом, сам, по своей воле, один, низко. Повис над огневой лишние несколько секунд. Те самые, про которые я говорил ему на земле. Тридцатисемимиллиметровая, что всё это время его ждала, эти секунды и взяла.

— Меня зацепило! — Голос Дёмина, высокий, рваный. — По мотору! Дымит… тянет вправо!

— Ворочай за балку, домой тяни! Прямой над огневой не ходи — срежут! — Я бросил семёрку к нему, под него, прикрывая. — Высоту разом не теряй! Тяни на малом газу, сколько мотор даст!

Машину его повело. По фюзеляжу за ним тянуло дымом — бледным сперва, потом черней, с маслянистым отливом: бьёт по мотору, гонит масло на выхлоп. Мотор хватал с перебоем, давился, кашлял на каждом обороте. Бронекорпус держал кабину, не давал ей развалиться, но без мотора Ил-2 — утюг, и это знали мы оба. Дёмин уводил машину за балку, к нашему краю. Я шёл рядом, ниже и сзади. Он держал её, чужую уже, оседающую, тянул ручку на себя — но высота не держалась: машина шла вниз, к степи, ступенями, проседая на каждом захлёбе мотора.