Я прошёл над своим полем на возврате, низко, и поглядел на него их глазами — глазами немца, если бы немец сюда заглянул. И не увидел почти ничего. Капониры обвалованы землёй, машины под сетями, между сетями натыканы кусты и стерня, ложные стоянки с фанерными макетами поодаль, чтобы оттянуть бомбу. Аэродром лежал тихий, рассредоточенный, прижатый к земле — будто полупустой. А в нём была вся эскадрилья, и горючее на много вылетов, и снаряд впрок.

* * *

В середине ноября меня послали парой на разведку — посмотреть, что у немца в тылу.

— Визуально, — сказал Трофимов. — Пройди по переднему краю и за него, на сколько хватит. Смотри, не копит ли он чего против нас. Назад — на бреющем, без боя. Связь — только если что важное. На одной машине пойдёт фотоаппарат, на твоей.

Я взял Захарова. Семёрку с АФА в фюзеляже — себе, Захарова — справа, прикрывать. Поднялись в стылое утро, под низкой, но уже разорванной облачностью, и пошли на запад, к переднему краю, на средней, чтобы видеть землю.

Передний край немца лежал, как лежал всю осень. Окопы, ходы сообщения, дымки полевых кухонь в балках, редкое движение по дорогам подвоза — то самое неторопливое, привычное движение обороны, которое живёт само по себе и никуда не торопится. Я держал семёрку ровно, на постоянной высоте и скорости, чтобы фотоаппарат брал землю без смаза: разведку снимают по линейке, не как штурмуют. Захаров шёл уступом, выше и сзади, и смотрел за небо, пока я смотрел за землю, — на разведке пилот наполовину слеп вверх, и весь верх держит ведомый.

Я прошёл вдоль края и за него, в глубину, и смотрел жадно: на дороги, на станции, на балки — не стягивает ли немец резервы, не копит ли против нас то, что мы копим против него. Считал машины на дорогах, прикидывал колеи, искал свежие, набитые тяжёлым, искал укрытую под балками технику, дымы непогашенных за день костров, всё то, чем тыл выдаёт, что он подобрался к удару.

Чем дальше я уходил за край, тем тоньше делалась под крылом своя земля и тем громче било в висках. Тут уже всё было его — каждая балка под нами могла держать спаренную зенитку, каждый перелесок мог поднять пару с ближнего поля. Две машины в чужом небе, на ровной, как по линейке, высоте, без права на манёвр, пока не отснято, — это два неподвижных пятна на чьём-то планшете. Я держал ровно, а внутри всё подбиралось, как подбирается перед прыжком, и я ловил себя на том, что не дышу полной грудью, экономлю, будто и дыхание видно с земли. Семёрка шла прямо и тихо, фотоаппарат щёлкал кадр за кадром, а я ждал той секунды, когда нас наконец увидят, — и считал, далеко ли ещё до балки, на которой поворот домой.