— Началось, — сказал наконец Захаров. Скупо, по-захаровски, будто отметил погоду.

Началось. Я знал это слово наизусть, всю осень держал его за зубами, считал к нему дни, пока пальцев не хватало. И всё равно, когда оно встало вот так — гулом из-за горизонта, дрожью под ногами, в темноте, у греющейся машины, — у меня перехватило в горле, и я порадовался, что темно и никто не видит лица.

* * *

Рассвет не открыл неба.

Он пришёл нехотя, серой мутью вместо черноты, и в этой мути проступило то, чего я боялся с вечера: туман. Не дымка, не лёгкая пелена, какую солнце снимает к восьми, — а плотный, белый, стоячий туман, какой ложится на степь в морозное безветрие и держится сутками. Капониры в полста шагах различались уже еле-еле, серыми горбами. Дальний край стоянок утонул совсем. Я поднял глаза и не нашёл, где кончается туман и начинается небо: его не было, неба, — была белёсая муть, опущенная к самой земле, по верхушки капониров.

Стволы за горизонтом били не умолкая.

Полк был готов. Машины расчехлены и прогреты, винты прокручены, баки залиты под пробку, под крылом — всё, что копили: эрэсы на направляющих, сотки и осколочные на держателях, ленты к ВЯ набиты, стволы расчехлены. Восемь машин эскадрильи стояли по капонирам носами на взлёт, грелись на малых оборотах, ждали. Лётчики были у машин, в комбинезонах, с планшетами, готовые садиться в кабины по первому слову. Всё было сделано. Всё, что полк готовил с сентября, к этому утру стояло под крылом готовым.

И ничего из этого нельзя было поднять в воздух.

— Видимости нет, — сказал Трофимов. Он пришёл к нашим стоянкам сам, прошёл вдоль капониров, поглядел вверх, в белое, и сказал это негромко, не глядя ни на кого. — Кромка по земле. Метеослужба даёт туман до полудня, дальше — как ляжет.

— А там? — Бабенко мотнул головой на северо-запад, на гул.

— Там идёт без нас, — сказал Трофимов. И больше ничего не прибавил.

Без нас. Это было самое короткое и самое тяжёлое, что можно было сказать в то утро. Там, за горизонтом, со всей ширины фронта била артиллерия, которой я не слышал за всю войну; там сейчас, под этот гул, поднималась из окопов пехота и шла вперёд, на немца, по которому всю осень мы работали с воздуха, прикрывая, расчищая, прижимая; там начиналось то, к чему вся эта степь готовилась тайно, по ночам, под сетями. А мы стояли у греющихся, заправленных, заряженных машин, в пятидесяти шагах не видя соседнего капонира, и не могли подняться, чтобы быть там. Полк был готов целиком — и был бесполезен целиком. Всё, что мы скопили к этому утру, упиралось снизу в белую крышку, которую нечем было поднять.