— Захаров, как у тебя? — Я вдавил тангенту и снял с голоса всё, что в нём было лишнего, оставив одни слова.

— Лёд берёт. Верха нет. — Сквозь треск, скупо. — Глухо, командир.

Верха не было. Кромка стояла выше нашего потолка с этим льдом. Пробить её мы не могли. А под нами лежала невидимая земля. Две машины висели в молоке, обрастая льдом, без верха и без низа. Два слепых утюга, которые туман держал в горсти и мог сжать в любую секунду.

Я развернул на обратный, по компасу, ловя в голове число секунд от взлёта, прикидывая, где сейчас полоса. Снизил по прибору осторожно, метр за метром. Готовый рвануть вверх, если из белого выскочит капонир. На пятидесяти метрах под колёсами мутно проступила земля — серая, в инее, ближе, чем хотелось. Полоса легла наискось. Я поймал её. Доразвернул у самой земли. Притёр семёрку. Она побежала, вспарывая туман, и я не отпускал тормоза, пока из белого впереди не выплыл знакомый горб капонира. Захаров сел следом, тенью, я услышал его по звуку, а увидел — только когда он вырулил рядом.

Мы стояли, два экипажа, у своих машин, с ледяной коркой на передних кромках, которая уже оплывала на земле каплями, и молчали. Слетали. На разведку погоды. Узнали то, что и так знали с земли: неба нет.

* * *

Туман держал нас весь день.

Это был самый длинный день за всю осень, и в нём не было ни одного вылета. Артиллерия за горизонтом отбила своё к девяти с чем-то — гул осел, рассыпался, перешёл в редкую, далёкую перестрелку, и по этому я понял, что артподготовка кончилась и пехота пошла. Пошла без нас. Где-то там, в этом тумане, который прижал и нас, и немца, наши шли вперёд по снегу, ломали передний край, и не было над ними ни одного нашего штурмовика, чтобы расчистить дорогу, прижать пулемёт, сжечь батарею. Всё, чему нас учила осень, всё, для чего копили горючее, — лежало под крылом без дела.

Прокопенко грел семёрку на малых, глушил, через час запускал снова — и всякий раз качал головой. Холостой прогрев в такой мороз он считал чистым убытком: бензин в трубу, моторесурс ни за что, аккумулятор садится от частых запусков, свечи замасливаются. Я мерил капонир из угла в угол и косился на семёрку, как она горит впустую: гружёная под завязку, заправленная, заряженная — а вся её работа сегодня была в том, чтобы не остыть. Остудить её тоже было нельзя: откроется кромка на полчаса — взлетать в ту же минуту, не дожидаясь режима. Так и стояла семёрка между двух запретов, как стоял у неё я.

К полудню у одной машины третьей пары аккумулятор всё-таки сел — запустили лишний раз, в спешке, по ложной надежде на просвет, и стартёр на морозе добил его до того, что винт не проворачивал. Прокопенко с мотористом выволокли аккумулятор, унесли отогревать под лампу, а машину раскрутили автостартёром — трёхоской с хвостовиком на валу, какую подгоняли к капониру и проворачивали винт через зацепление. Я держал переноску, пока они работали голыми руками по стылому металлу, и в этом было всё, чем я был сегодня полезен: подержать свет. Командирское слово тут не весило ничего — весили их руки и автостартёр.