— Голова горит, командир, — голос Ковальчука сзади, и в нём дрожало то же тугое, что давило мне грудину изнутри. — Встали. Задние напирают.

Зарядка под это и была снаряжена с ночи. По окопанной огневой мы всю осень клали сотки и бронебойный, чтобы достать зарытое; под колонну на марше я велел оружейникам перебрать ленты заново — осколочные гуще, АО по подвеске, и ленту к ВЯ с перевесом в осколочно-зажигательный. Грузовик, повозка, тягач, пеший на открытом — это не броня орудия, это то, что рвётся осколком и горит от зажигательного. Они перебирали короба в темноте, при прикрытых переносках, и снаряд за снарядом ложился так, как ляжет по живой дороге, а не по зарытой земле. Под это же я и чертил им утром прутиком по схваченной морозом земле у капонира длинную черту, дорогу, и тыкал в оба её конца: голову зажечь, хвост зажечь, заходить вдоль оси, очередь укладывать по ходу — поперёк зацепишь одну машину, вдоль десять. По бегущему, говорил я им, стрелять сладко; над пробкой завязнуть — та же зенитка, только сам себе. Говорил им, а про себя отметил, что в первую голову говорю себе.

* * *

Хвост запер Морозов.

Захаров свалился следом за мной на голову, скупо, двумя короткими, добил то, что я зажёг у выхода из балки. А в другом её конце, на входе, поднялся второй очаг: Морозов уронил бомбы на хвостовые повозки, Сошников добавил по тягачу. Хвост стал, перегородив горловину сгоревшим. И колонна встала вся. Голова горит. Хвост горит. А в балке — тело, забитое, сбитое. Вперёд нельзя. Назад нельзя. На крутую обочину грузовик не вскарабкается. Я знал эту балку наизусть с первого прохода: дорога ныряла в неё и снова шла на гряду, и в самой балке, на спуске и подъёме, колонна сбилась тесно. Там я и держал, как сказал группе с воздуха: я с Захаровым — голова, Морозов с Сошниковым — хвост, Гладков, Бабенко, Воробьёв — по телу, как встанет.

Немец сыпался из машин. Разбегался по инею мелкими тёмными точками. По нему, по разбегавшемуся на голом, и пошли третьим заходом Гладков, Бабенко и Воробьёв — осколочными по живому, по тем, кто залёг у машин переждать в кювете. Осенью этот немец встречал нас сверху мессером и снизу зениткой, окопанный, считающий наши заходы; теперь он горел в балке и не отвечал почти ничем. Я довернул на тот конец, где у входа ещё дожимали застрявшие повозки.

Эту забитую отходом дорогу я узнал ещё с подхода, до спазма. Сорок первого года она была наша. Сорок первого по таким дорогам шли на восток мы — тесно, без разрывов, под немецким крылом; немец ходил над нами вдоль оси, бил по голове и хвосту, запирая, а мы стояли в пробке на голом и не могли деться. Теперь по дороге к Дону шёл немец, и над ним был я.