— Грейтесь и слушайте арифметику, — сказал он, когда землянка набилась и над кружками встал пар. — Не для красоты. Чтоб знали, по чему сегодня работаете.

Он постучал по верхней строке.

— Армия в кольце. За триста тысяч ртов, не считая лошадей, которых они доедают. Чтоб такая масса просто не легла — ей надо в день хлеба, патрона, снаряда и горючего не меньше трёх сотен тонн. Это голодный паёк, ремень в последнюю дырку. По-человечески надо вдвое. Геринг наобещал своему фюреру пятьсот. Запомнили край — триста.

Карандаш сполз на вторую строку.

— Возит он это трёхмоторным гусем, тем гофрированным, что вы жгли третьего дня. Гусь берёт в брюхо тонны две, край две с половиной, и то налегке по бензину, а налегке не пойдёт — ему ещё назад через обвод тянуть. Берёт и двухмоторным, бомбардировщиком, который под груз не строен, — чуть больше, чуть быстрее, так же не приспособлен. Считайте: чтоб привезти триста тонн, надо поднять и посадить полторы сотни бортов. В мороз, в туман, в обледенение, через наши истребители и нашу зенитку. Полторы сотни. Каждый день. Без выходных.

Карандаш лёг.

— Не поднимает он полутора сотен. И половины не поднимает. Вчера, говорят, дотянул почти до трёх — и захлебнулся, потому что столько разом сесть, разгрузиться и уйти полоса не дала. А в обычный день в кольцо доходит тонн сто, восемьдесят, бывает меньше — туман сел, и за сутки ни одного. Делите восемьдесят на триста тысяч. Это они там делят каждое утро, по граммам.

В землянке стало тихо так, что слышно было капель у входа. Сёмин подался к листку, будто хотел перечесть числа сам. Морозов держал кружку, не отпивая. Кравцов, политрук, открыл рот добавить и закрыл — к этим трём строкам добавить было нечего.

— А раз так, — голос Трофимова стал жёстким, рабочим, — ваша работа сегодня не гусь. Гуся сожжёте — он один, на его место завтра пришлют другого, у немца их пока хватает. Ломайте не борт. Ломайте то, без чего и сотня бортов — куча железа над степью. Полосу. Разгрузку. Штабель, к которому он сел. Тягач от борта к складу. Собьёте цикл — он сядет, а разгрузиться не сможет; разворотите полосу — следующий ляжет на брюхо своим же поперёк. Тогда из восьмидесяти тонн до окопа не дойдёт и сорок. Понятно ставлю?

— Понятно, — сказал я.

Я слушал, не меняясь в лице. Трофимов выкладывал на листок то, что я носил под рёбрами, — только он клал прикидку на день, а я знал исход на зиму. Идти к этому исходу надо было руками: вот этим вылетом, по этой полосе, сегодня.

— Снаряжать под узел, не под борт, — сказал я, вставая. — Эрэсы все. Сотку — две: одну под штабель, одну в полосу, воронкой. В ленту осколочно-зажигательный гуще, по разгрузочным командам, по тягачам. Жечь будем не гуся — то, чем он на земле живёт.