Бабенко не дотянул до аэродрома километров сорок — лёг на ровное поле за нашим передним краем. Сел на брюхо, грамотно, по-зрячему, как садился осенью Дёмин, — выпустил, что мог, прижал хвост, прополз по снегу и встал. Гладков сделал над ним один заход пониже, разглядел, что тот выбрался из кабины и машет, привязал место к ориентирам — по балке и силосной башне — и нагнал нас. Машину было не бросить совсем: мотор сменный, новый, на нём ещё ходить и ходить, его снимут и поставят на другой борт; но самой бабенковской семёрки в строю на завтра уже не было.

* * *

Прокопенко шёл мне навстречу от своего капонира, едва я загнал семёрку и вылез на крыло, — на ходу пересчитывая севшие борта, губами, не вслух.

Дошёл до семи, и губы у него остановились. Он повернулся к дальнему краю полосы, откуда мы выходили, и держал глаза там, на пустом небе, дожидаясь восьмого. Восьмой не шёл. Я заговорил первым, прежде чем он спросит.

— Бабенко сел у своих, за передним краем. Мотор прострелили, маслосистему. Сам цел, машина на брюхе. Завтра поедут снимать движок.

Прокопенко молчал, только складка у его рта легла поглубже. Движок этот он сам помогал ставить на той неделе, своими руками заводил, гонял, доводил вместе с бабенковским механиком, — и теперь этот движок лежал на брюхе в сорока километрах, в чистом поле, с дырой в радиаторе.

— Сколько дотянул на пробитом?

— Километров сорок.

— Это хорошо тянул. — Он сказал это о моторе, не о пилоте. — Доброе масло было. На худом столько не дашь — заклинит на десятом. — Он зашёл под правую плоскость, нагнулся, повёл ладонью по дюралю против света — и остановил руку на двух новых пробоинах у самого края консоли, мелких, дробных, от двадцатки. — А вас, Алексей Петрович, краем взяли. По концу плоскости, дробью. Тяги целы, бак цел. К утру зашью.

— Зашей.

Он взялся за работу молча. Я тронул пальцем рваный край одной дырки, потом другой, и думал о том, что они — ровно та цена, которую я отдал за один проход, без второго. Захоти я довернуть, поглядеть, добить — обвод положил бы мне эту дробь не в край плоскости, а под кабину, как положил Захарову у моста, как положил бы любому, кто завис над этой полосой лишнюю секунду. Я не завис. Я ушёл низом, и за это семёрка отделалась дробью по концу консоли, а я — стоянием тут, у работающего Прокопенко, живым.

Оружейники уже шли вдоль машин, считая расход, прикидывая, сколько эрэсов сошло, сколько подвешивать к завтрашнему. Пилоты стягивались к землянке по одному, как сходили с крыльев. Сошников молчал, как всегда после боя. Морозов скручивал папиросу. Воробьёв стоял у правого крыла семёрки, на своём, уже не вовсе чужом месте. Гладков подошёл позже других — задержался у штабной палатки, где сдавал по карте, куда лёг Бабенко: по балке и силосной башне. Потом встал курить рядом с Морозовым, и было видно, что довести подбитого ведомого до своей земли — это он сегодня и считал своей работой, и сделал её.