29

Роман Витальевич Мосягин. Так звали следователя, который вел мое дело. Точнее, оба моих уголовных дела. Вот он сидит передо мной. Глаза глубоко спрятаны, лицо как ширма, кто внутри — не разберешь. Наклон головы — появляется мимика, ямки глаз светятся участием. Он говорит добрым голосом, проникновенно и мягко. Он обволакивает и успокаивает. Я отвечаю. Наверное, невпопад или не то, что от меня ожидают услышать. «Ширма» резко задвигается. Он неподвижен. Некто, спрятавшийся за «ширмой», пристально изучает меня.

Я не знаю, куда деть руки. Они пустые и ненужные. А еще вчера они держали ребенка, моего любимого маленького Коленьку. Они убаюкивали его, защищали от ветра в трескучем мотоцикле, сжимали во время полета в бездну, а потом беспомощно разжались. Я колотила ладонями по холодной воде, пальцы цепляли пустоту, тело дергалось, но Коли больше не было! А потом, когда я перестала мерзнуть и сдалась на милость реке, кто-то подхватил мои вялые руки и вытянул из усыпляющей невесомости на грубый холод.

Следователь Мосягин откидывается назад, «ширма» падает. Его руки знают, что делать. Он перебирает какие-то бумажки и швыряет передо мной фотографии. На одной — мокрое одеяло, в которое был закутан малыш, на другой — голубая лента. Ею я обвязывала и украшала сверток.

— А где мой сын? — спрашиваю я, рассматривая фотографии даже с изнанки.

Глаза следователя сужены. Его маленький рот цедит и выплевывает хлесткие слова. «Расширенный суицид», — распознаю я. «Ты убийца, Демьянова. Самая худшая из возможных убийц. Мать-убийца!»

— Где мой сын? — не понимаю я.

Он наклоняется и хлещет меня по щекам сжатыми листами. Щеки горят. Его лицо скрывается за «ширмой». Мосягин исчезает.

Наручники, решетчатая дверь, коридор, лязг засова, толчок в спину, темная камера. Соседка по камере плюет в мою тарелку. Мне безразлично, я не хочу есть. А ночью она накидывается на меня, валит на каменный пол и рвет мои волосы. «Зачем тебе красота, паскуда! — кричит соседка, сидя верхом на моей спине. — Ты конченая сука!» Вырванные клочья волос она пихает мне в рот. Охранник выжидает, ему нравится зрелище. Потом заходит, отталкивает соседку, и удары дубинкой нескончаемым градом обрушиваются на мое тело.

Затем были другие допросы. Я осунулась, моя голова обрита, избитое тело ноет, меня шпыняют и бьют при каждом случае, но мне все равно. Мой Мир Рухнул.

Однажды появляется Николай. В его глазах отчаяние, злость и непонимание. Муж проклинает меня и уходит. Я смотрю ему в затылок и вспоминаю, как сильная спина дергалась на растопыренной похотливой Ленке. Воспоминания больнее действительности.