Поезд трогается. Веревка натягивается. Тонкие прочные петли впиваются в кожу. Руки демонстрируют максимальную растяжку. Сейчас затрещат суставы.
— Спаси!
В чужих мучениях смешного нет ни капли. Поэтому я стараюсь убивать безболезненно. В руке щелкает выкидное лезвие. Я смотрю в безумные глаза Каравая и замахиваюсь ножом.
Глава 57–60
57
Безотказный «кореец» уносит меня от вокзала. Я врубила мигалки и помчалась по улицам, не соблюдая знаков и светофоров. Полицейская рация безостановочно крякала о нападении на сотрудника полиции женщины в форме проводницы. Передавали приметы, по которым можно было схватить четвертую часть женщин от тридцати до сорока. Потом появилась более точная информация. Интересно, это Каравай так быстро очухался от пережитого ужаса?
Когда я замахнулась ножом, он уже мало что соображал. Лезвие перерубило натянутую веревку. Каравай упал и повис на пластиковых петлях, они резали его кожу, но не обрывались. Поезд протянул его несколько метров.
— Беги! У тебя есть шанс! — не выдержала я.
Крик подстегнул его. Караваю удалось подняться, пробежать и лечь животом на ступеньки удаляющегося вагона. Подонок, как чаще всего и бывает, выжил.
На выезде из города меня пытались остановить, перегородив дорогу. Пришлось расчетливо боднуть милицейскую тачку. На курсах экстремального вождения я занималась до тех пор, пока мне не предложили перейти в преподаватели.
Колеса быстро отмеряли километр за километром, отдаляя меня от Валяпинска. А память не отпускала. Туман времени рассеялся, а боль — нет.
В тот день, когда Мир Рухнул, я видела в полумраке спину Барсука. И он знал об этом! Он так шутил на пару с Караваем. Для пущего эффекта беспринципные постановщики подкинули куртку моего мужа. Они предвкушали горючие женские слезы. Как в мультфильмах: кого-то расплющивает грузовик, а зрители смеются. Но я не мультяшка, я живой человек! Как долго они насмехались над обманутой девчонкой? День, неделю, месяц? А Лена Баринова? Она была всего лишь статистом или активной исполнительницей? Она сказала, что ничего не знала. В принципе, я ей верю. В интернате шутили жестоко. Там мало было святого и запретного, но над семьей, даже вымышленной, не глумились.
Я вспомнила, как мчалась по этой же дороге на угнанных милицейских «жигулях». На сиденье в подсыхающей крови валялся пистолет с теплым стволом. Я выстрелила из него пять раз. Два раза в мэра, два раза в Барсука, один в его напарника. Все пули достигли цели. Я навсегда запомнила эти выстрелы, как, впрочем, и все последующие, предназначенные для моих клиентов.