Сначала после бунта стрельцов в 1698 году царь наказал за попустительство церковь, забрав и угодья великие ее, и всех монастырских крестьян. Обратил оных в государственных — считай, вольных. Да, ежели кто посеял что по весне, то до сбора урожай — сиди на месте и трудись, особливо ежели ряд какой заключил. И лишь после страды уходи куда пожелаешь. А ежели по весне ничего не сажал, то и спроса никакого — каждый что вольная птица.

Потом же стал переводить помещиков на денежный оклад, кормовой да вещевой. Отчего буквально за десять лет в России не осталось ни одного помещика и поместного крепостного. Ну и наконец дожал к 1713 году крупных землевладельцев, вынудив и их освободить своих крестьян.

Да — не всех с землей.

Да — не всех на добрых условиях.

Но тем, кто желал, помогал переезжать на свободные земли. А там хочешь — сам живи, а хочешь — поступай на работу в колхозы, которых становилось все больше и больше. А можно и в артель какую податься или еще куда. Полная свобода действий.

Слуги и батраки, конечно, остались. Куда без них? Но все на вольном найме. Подневольных более не имелось.

Не всем, конечно, такое было по нутру. Особенно из числа высшей аристократии, но царь как-то это уладил. Точнее, царевич. Среди простого люда упорно ходили слухи, что это не Петр Алексеевич делал, а сынок его, Алексей Петрович. И будто бы его князья да бояре боялись как огня. Хотя Клим Дмитрич в то не верил. Как же сыну-то поперек отца идти? А значит, что? Правильно — и царь за то стоит. Алексей Петрович же лишь помогает ему в том.

— Да… — снова произнес председатель.

— А на зерно это просыпанное плюнь. Оно того стоит. Да и немного его… — добродушно подвел итог Дементий.

* * *

Бывший градоначальник Москвы мерно покачивался в вагоне. Первом вагоне в этих краях. Пассажирском. Его сюда привезли, чтобы работников возить из Охотска к разработке бурого угля. Все остальные вагоны в этом составе были грузовые.

Да и состав был один.

Всего один.

Он подъезжал на станцию.

Паровой экскаватор нагружал его добытым углем. Подчищали пути, чтобы уголь на рельсах не лежал. И он отправлялся обратно. Не так быстро, конечно, как хотелось бы. Но каждые два дня состав прибывал к Охотску и там разгружался. Борт отваливали и высыпали навалом. А потом трактором растаскивали.

Ну и по новой.

— Десять верст[1]… Каких-то десять верст пути. А сколько они нам пота стоили… — тихо произнес бывший градоначальник Москвы.

— И сколько его еще пролить придется, — грустно произнес ехавший с ним инженер.

— Думаешь, каждый год ремонтировать?