Петр промолчал.

— Я так мыслю: пусть кого-то из наших потомков тихонько прибьют, если дурью станет заниматься. Главное, чтобы страна в смуту не погружалась, продолжая развиваться как следует, и династия удержалась. Принцип выбора меньшего зла.

— Я бы никакого выбирать не стал. Зло, оно и есть зло.

— Представь. Я сошел с ума и начал пытаться вернуть Россию к старине. К тому, как жили и воевали полвека назад. Уничтожая, руша и обесценивая все, что уже сделано. Как ты поступишь? Махнешь рукой в надежде на чудо великого «авось» или сам мне голову оторвешь?

— Я не хочу про это думать, — еще сильнее нахмурился царь. — И тебе невместно — еще накаркаешь…

— Ладно, — усмехнувшись, махнул рукой Алексей. — Пойдем уже к ним. Пора торговать лицами…

Город же отдыхал.

По случаю конференции инженеров сделали выходной день. Вот и Николай гостил у своего дяди.

Тот вырос.

Сначала стал мастером. А потом и на инженера прошел аттестацию. И теперь находился там, в кремле. А он — тут, у него сидел дома. В ожидании, так сказать. Очень было любопытно узнать, что же там такого на конференции скажут. Ради чего их всех собирали?

— Чай будешь? — спросила тетя.

— А? — словно очнувшись, вынырнул из своих размышлений Коля.

— Чай, говорю, будешь?

— Да, не откажусь, — охотно согласился он, вставая с дивана.

Дивана…

Их семья очень прилично поднялась из-за него и дяди. Один — инженер, второй — профсоюзный лидер. А ведь лет двадцать назад — простые крестьяне.

Бедные.

Балансирующие на грани выживания. Не от хорошей жизни дядя подался в Москву на заработки. Да и племянник тоже.

Николай подошел к столу.

Сел чинно.

Налил себе в чашку заварки и, поднеся к самовару, подлил кипятку.

Чай.

Для простых людей он покамест был еще слишком дорог, но их семья его могла себе уже позволить. Но пили не в чистом виде. По обычаям, заведенным царевичем, мешали со всякими сушеными ягодками, травами и прочим. Вот и сейчас — рябинки сушеной подсыпали в заварной чайник.

Получилось немного терпко, но вкусно.

Молодой мужчина взял из плетеной вазы сухарь белого хлеба и, чуть размочив его в кипятке, откусил. Вкусно.

Нахлынули воспоминания о детстве.

О лебеде.

О голоде.

Страшные были дни. Отчаянные. Окаянные. Он до сих пор помнил глаза умирающего от голода братца младшего и свое чувство бессилия. И то, как смотрела мама.

Это было не передать. Не пересказать.

— Коленька, ты чего? — спросила тетя, увидев, как он резко помрачнел.

— Да так… Саню вспомнил, — ответил он, покрутив в руках кусок сухаря. — Иной раз ем и думаю: его бы тогда две-три краюхи могли спасти…