— Ты слышишь то, что хочешь слышать, Рат. Так что да. Именно так, — отвечаю с какой-то отверженной уверенностью самоубийцы.

Улыбается. Демонстрирует оскал настоящего зверя, который живет в нем. Что-то происходит между нами, словно мы оба срываем корку с раны. Выпускаем. Вскрываем нарывы. И смрад идет от прошлого, от обид и боли, которая сидит в нас обоих.

И мужчина. Холодный. Сдержанный, привыкший держать лицо, он показывает свои чувства, и то, что я вижу в его глазах…

Он пугает. Моргает и все исчезает, опять возвращается привычная холодность. Кивает своим мыслям и вот сейчас Рат выпускает свою темноту, когда заглядывает мне в глаза и выговаривает холодно и глухо, заставляя меня подавиться воздухом и застыть пойманной птицей:

— Тогда расскажи мне, моя честная и чистая Оленька, расскажи мне, сладенькая, что тебя связывает с Николаем Игоревичем Симоновым такого, что, не остыв после меня, ты полетела с ним сосаться!

Воздух словно из меня вытягивают, и я рот открываю безмолвно.

— Ты. Ольга. С первого дня, с первой нашей встречи врала мне. Помнишь?

Качаю головой, словно отрицаю то, что слышу… Но Марат все понимает иначе.

— А вот я помню. Память у меня хорошая. Фотографическая! Телефон у меня просила и что ты сказала тогда на остановке? Напомню. Не утруждайся. Что подружке звонишь. Девочка-студенточка. Отличница. А ты звонила ему! С первого дня знакомства между нами был третий! Ты меня за лоха считала, милая, или совсем берега попутала, страх потеряла…

— Нет… — выдохом.

— Что “нет”?! Что именно, Оля?! Ты ему бабки не перечисляла?! Не звонила? Мне говорила, что на шмотки тратишь, а переводы сплошняком раз в месяц хахалю своему…

Прикрываю веки и выдыхаю тихо:

— Отпусти меня, Марат…

— Отпустить? — спрашивает, теряя запал. Видно, мой убитый голос действует или то, что я не сопротивляюсь.

Рат все же отнимает от меня руки и я выдыхаю, мне бы сейчас сползти по стене, так как ноги не держат, но я нахожу в себе силы и смотрю в глаза Умарову.

— Ты поцелуй видел, да? — спрашиваю отчаянно. — А скажи мне, Рат, неужели ты не видел, как я после этого уроду этому между ног врезала и отбивалась, не видел, как я кричать начала и на помощь звать?! Если видел… то ты не помог мне…

Молчание повисает адовое и Рат глаза прищуривает. Страшным становится. Зловещим.

— Мне бабка старая помогла, которая из подъезда вышла, кричать начала…а я… убежала…

Прищуривается. Скулы обозначаются четче. Между нами одно сплошное непонимание. Стена и, видимо, я также виновата в том, что она возникла. Больно воспринимать всю ситуацию.