Пролог
Пять лет назад.
Он сказал, что любит меня.
Я помню этот день до мельчайших подробностей — каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение. Июньское солнце рассыпалось по асфальту, в воздухе стоял густой запах сирени, и я была так глупа, так ослепительно, непростительно глупа, что поверила.
— Ты только моя, — шептал он, целуя мои пальцы на скамейке в парке. — Навсегда. Слышишь?
Я слышала. И таяла в его руках.
Тогда я еще не знала, что слово «навсегда» в устах такого человека, как он, означает приговор. Что любовь обернется клеткой, а нежность — побоями, от которых потом прячешь синяки под тональным кремом даже летом.
Тогда я еще не знала, что буду стоять над его бессознательным телом и чувствовать только одно — ледяное, всепоглощающее облегчение.
И тогда я еще не знала, что свобода окажется такой же клеткой, только больше. Что страх будет просыпаться вместе со мной каждое утро, сворачиваться клубком в груди при каждом звонке в дверь, при каждом близко подошедшем незнакомце на улице.
Я не знала тогда очень многого.
Например, того, что спустя пять лет я окажусь в ещё одной ловушке. Что отец, спасая меня от одного чудовища, продаст другому.
И что это чудовище окажется совсем не таким, как я представляла.
Но об этом потом. А сначала была та ночь.
Глава 1
Я даже не успела толком осознать, что происходит.
Впрочем, осознавать было особенно нечего. Я сидела на заднем сиденье внедорожника, который несся куда-то в ночь, за окном мелькали огни Москвы, а рядом со мной не было никого, кто мог бы объяснить, что, черт возьми, происходит.
Только двое молчаливых амбалов спереди.
И тишина, густая, как патока.
— Долго еще? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Водитель даже не обернулся. Тот, что сидел рядом с ним, лениво глянул в зеркало заднего вида и снова уставился в окно.
Ну конечно. Никто не обязан отвечать пленнице.
Я сжала руки в замок, чтобы скрыть дрожь. Пальцы были ледяными, хотя в машине работал климат-контроль. Пахло кожаным салоном, дорогой машиной. Дорогой жизнью, в которую меня втянули, как муху в паутину.
Отец.
Мысль о нем обожгла горло горьким комком. Я не видела его полгода, с тех пор как сбежала из Питера в Москву, пытаясь начать все сначала. Он звонил, просил вернуться, обещал, что все будет хорошо. А я не верила.
Проиграл в карты.
Эти слова до сих пор звучали в ушах, когда те двое ворвались в мою съемную квартирку на окраине, даже не потрудившись представиться.
— Собирайся, — сказал один, лысый, с тяжелой челюстью. — Отец проиграл тебя Волкову.
Я тогда засмеялась. Честное слово, засмеялась, потому что это звучало как бред сумасшедшего. Двадцать первый век, какие карты, какие проигрыши?