Я обернулась. Он стоял на пороге, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на кроватку.
— Лена была беременна, когда ее убили, — сказал он глухо. -- На шестом месяце.
Я стояла и не находила слов, которые могли бы прозвучать здесь уместно. Любое «мне жаль» рассыпалось бы прахом.
Глава 9
После той ночи прошло три дня, и каждый из них тянулся медленно, как и тягучие мысли, закольцованные в бесконечном круговороте.
Я не знала, что делать с тем, что увидела и услышала. Не потому, что это было страшно или тяжело, а потому, что это не вписывалось в ту картину мира, которую я для себя выстроила за эти недели. Ведь он был моим тюремщиком, врагом, тем, кто переступил через меня, даже не заметив.
Три ночи я ворочалась в постели, глядя в потолок, где лунный свет чертил причудливые узоры, и прокручивала в памяти каждое его слово, каждый жест. Как он сидел на лестнице, будто не мог решиться подняться наверх. Как он не смотрел на меня, когда говорил, и смотрел, когда молчал. И как в какой-то момент его лицо, всегда жесткое, выверенное, словно вырезанное из камня, вдруг стало человеческим — уязвимым, пугающе живым.
На четвертый день я поймала себя на том, что жду его появления в коридоре, прислушиваюсь к шагам, различаю их среди всех прочих звуков дома. Это открытие разозлило меня так сильно, что я просидела полдня в библиотеке, уставившись в одну страницу и не прочитав ни слова, а потом заставила себя пойти в спортзал и гоняла беговую дорожку до тех пор, пока ноги не отказались держать тело, а в голове не осталось ни одной мысли.
Он не заговаривал со мной. При встрече кивал, я кивала в ответ, и мы расходились, как два человека, которые живут в одном доме, но существуют в параллельных измерениях. Но я чувствовала, что между нами что-то изменилось, и это «что-то» не имело отношения к словам или поступкам.
Мария это тоже заметила. Она была слишком внимательна и слишком долго работала в этом доме, чтобы пропустить такие вещи. Но она молчала — не осуждала, не советовала, не задавала вопросов. Только смотрела иногда на меня с выражением, которое я не могла прочитать: в нем было что-то похожее на понимание, но также и на предостережение, будто она знала что-то, о чем мне лучше не спрашивать.
В четверг утром я застала её собирающейся в дорогу.
— Уезжаю до завтра, — сказала она, перехватив мой взгляд. — Сестра заболела, нужно помочь.
Я кивнула, чувствуя, как внутри поднимается глухое беспокойство, которому я пока не могла найти объяснение.
— Вы справитесь без меня? — спросила она, и в голосе ее прозвучало не сомнение в моих способностях, а что-то другое, более глубокое, от чего я насторожилась.