Она насупилась, сжала губы. В свои шесть она уже умела молчать так, что из неё клещами не вытянешь лишнего. Но ответ мне, в общем-то, и не был нужен. Я и так знала, кто мог снабдить ребёнка баллончиками с краской.

— Ладно, — вздохнула я. — Посмотрим, что скажет папа.

Соня переступила с ноги на ногу, но глаз не отвела. Характер у неё был — держитесь все. Отцовский.

Марию я нашла на кухне. Она возилась у стола и делала вид, что страшно занята. Слишком занята, чтобы заметить меня. Я прислонилась плечом к дверному косяку и улыбнулась.

— Тёть Маш, — сказала я. — Ваших рук дело?

Развернулась, прижала руки к груди, в глазах мелькнуло что-то среднее между раскаянием и озорством. Она вообще в последние годы стала гораздо больше улыбаться.

— Алисонька, — сказала она с чувством, — Вы же знаете, я не могу Сонечке ни в чём отказать! Но я понятия не имела, что она сделает такое!

Я рассмеялась. Представила, как Мария тайком передаёт Соне баллончики, как они шушукаются, и дочь шепчет: «Тётя Маша, только папе не говори!»

— Посмотрим, как Дамир отреагирует, — сказала я, отсмеявшись.

Мария махнула рукой:

— Ну, тут и гадать не надо. Если уж Ваш муж маникюр от Сони вытерпел, то тут выдохнет от облегчения, что не ему в этот раз досталось.

И мы обе захохотали. Два года назад Соня, вооружившись моими лаками для ногтей, пришла к нему в кабинет с определенным намерением. На его мучительный стон: «Соня, накрась маме», топнула ногой и возмутилась: «У мамы уже есть!». Так что пришлось Дамиру терпеть, закрыв глаза.

Увидела в окно, как в ворота въехал внедорожник. Мы с Марией переглянулись и, не сговариваясь, вышли на крыльцо — посмотреть, что будет.

Дамир уже стоял перед фонтаном. Замер столбом, сунув руки в карманы пальто. Он смотрел на розовую богиню, и на его лице медленно проступало непонятное выражение. Не шок. Злости тоже не было. Скорее, философское принятие неизбежного. Так, наверное, смотрели римские императоры, когда их дочери перекрашивали мраморные колонны дворца в любимый цвет.

Соня стояла рядом, потупившись, и ковыряла носком ботинка гравий. Ждала. Я видела, как она исподлобья поглядывает на отца — проверяет, сердится или нет.

Дамир молчал долго. Потом присел на корточки перед ней — так, что их лица оказались на одном уровне.

— Это что? — спросил он. Голос был серьёзным, но без злости.

— Это фея, — тихо ответила Соня. — Она была серая. Я подумала, что из-за этого она такая грустная.

Дамир перевёл взгляд на статую. Я представила, о чём он думает. Эта статуя стояла здесь ещё до меня, была из его прошлой жизни. Серая, холодная, безупречная. И вот теперь его дочь — наша дочь — взяла и сделала её розовой. С блёстками.