Я негромко постучала три раза.

Музыка не стихла, но все остальные звуки прекратились. Потом раздался его голос, хриплый, с каким-то скрежетом, будто он не говорил несколько дней:

— Кто там?

— Алиса, — ответила я. И добавила, сама не зная, для чего: — Это я.

Я стояла и смотрела на дверную ручку, думая, что сейчас развернусь и уйду, потому что лезть к нему в эту ночь — глупость. Но ручка дернулась и дверь распахнулась.

Он стоял на пороге, и я сначала не узнала его. Не из-за темноты — свет в кабинете горел, и я видела все слишком хорошо. Глаза покрасневшие, с набрякшими веками, зрачки сужены, взгляд бегает, ни на чем не задерживается. Волосы взлохмачены, одна прядь прилипла к виску. Всегда идеально выглаженная рубашка в этот раз была мятой, какой-то неряшливой, с расстегнутыми до груди пуговицами и закатанными рукавами. В правой руке он держал наполовину пустую бутылку, и пальцы сжимали горлышко так, будто это единственное, что удерживает его на ногах. От него разило перегаром и табаком.

— Чего тебе? — спросил он. Голос сел окончательно, превратившись в хрип, в котором я с трудом разбирала слова.

Я смотрела на него и не знала, что ответить. Пришла – а теперь стою, как дура, подбираю слова, которых нет.

— Мария уехала, — сказала я наконец. — Я подумала, может, Вам что-то нужно.

Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой, дерганой, губы растянулись, но глаза остались мутными, невидящими.

— Мне? — переспросил он, и в голосе прорезалась злая, тяжёлая насмешка. — Мне ничего не нужно, Алиса. Мне уже пять лет ничего не нужно.

Он шагнул назад, в кабинет, и я вошла следом, потому что иначе пришлось бы хлопнуть дверью и уйти, а я не была готова к такому финалу.

В кабинете я была несколько раз, и всегда здесь всё было аккуратно, разложено по своим местам. Сейчас его было не узнать. Бумаги валялись на полу целыми стопками, некоторые — разорванные, скомканные. Стул, который обычно стоял у стеллажа, валялся на боку. На столе стояла пустая бутылка, стакан и пепельница, доверху набитая окурками. Я никогда раньше не видела, чтобы он курил.

— Садись, — он махнул рукой в сторону кресла и сам рухнул в свое, за стол. Движения его были тяжелыми, раскоординированными, будто он забыл, как управлять собственным телом. — Раз пришла — сиди. Составляй компанию.

Я села в холодное кожаное кресло. Он плеснул в стакан из бутылки, выпил одним махом, поморщился, как от лекарства, и поставил ее на стол.

– Знаешь, какой сегодня день? — спросил он, глядя в окно. Я проследила за его взглядом — в черном стекле размазанно, нечётко отражалась комната.