Врач зашёл днем, когда я сидела за столом. Он посмотрел на раскрытый альбом, но ничего не сказал. Только сообщил, что меня переводят в реабилитационный центр за городом.

— Там хорошие условия, свежий воздух, специалисты по восстановлению после травм, — говорил он. — Вам подберут индивидуальную программу, пора возвращаться к нормальной жизни. В больнице мы уже сделали всё, что могли.

Я кивнула. Не спросила, за чей счет банкет. И так знала.

---

В конце февраля меня перевели в реабилитационный центр. Он оказался не похож на больницу, скорее на пансионат, затерянный среди сосен. Двухэтажный корпус с большими окнами, длинные аллеи, расчищенные от снега, тишина, которую нарушал только ветер.

Палата была одноместной, светлой, с видом на лес. Медсестра, немолодая женщина с усталыми глазами и мягкими руками, показала мне, где что лежит, и оставила одну. Я сидела на кровати, смотрела в окно и думала: значит, Дамир. Снова.

Он должен был уйти, вычеркнуть меня из своей жизни. Но вместо этого он оплачивает моё лечение, реабилитацию, возится со мной, как с капризным ребёнком, которому нужно время, чтобы прийти в себя.

Для чего ему это?

Я не находила ответа. И от этого было тревожно.

Психолог здесь была женщина в возрасте, с короткой стрижкой и внимательным взглядом. Она приходила раз в два дня, садилась в кресло у окна и мягко, ненавязчиво задавала вопросы. О детстве, о маме, о том, что я чувствую, когда рисую. Я отвечала редко и коротко. Она не настаивала. Просто сидела рядом, и постепенно её присутствие перестало раздражать.

Через неделю после моего перевода приехал отец. Я сидела за столом, рисовала сосну за окном, когда дверь открылась и он вошёл. Остановился у порога, будто боялся подойти ближе.

— Лисонька…

Я обернулась. Он выглядел ещё хуже, чем в больнице. Осунувшийся, весь какой-то неловкий. Смотрел на меня и не знал, куда себя деть.

Я вдруг поняла: он боится, что я не прощу. Что я никогда не заговорю с ним нормально. И мне совсем не хотелось его мучений. Поэтому я сказала, чтоб его успокоить:

— Не волнуйся, папа.

Он замер. Потом шагнул ко мне, неловко обнял, прижал к себе и заплакал. А я стояла, уткнувшись лицом в его плечо.

---

В марте в моей палате появился мольберт. Настоящий, деревянный, с набором акварельных красок и кистей. Просто в один из дней я обнаружила его у окна, он стоял там, будто всегда был.

Первый рисунок получился ужасным. Краски смешивались в грязь, кисть не слушалась, и я чуть не запустила ею в стену. Но на следующий день села снова. И постепенно из хаоса мазков начало проступать что-то осмысленное — сосновые ветки, небо, которое наконец-то стало не серым, а бледно-голубым.