В дверях появилась Ольга Долгорукова. В ослепительном платье, она затмевала всех в зале, явно рассчитывала привлечь максимальное внимание. Рядом с ней, с каменным лицом, шёл Максим Долгоруков. Его взгляд метнулся по залу и почти мгновенно нашёл меня. В глазах читалось не просто неудовольствие, а холодная ярость.

Они направились прямиком ко мне. Толпа расступалась, как перед королевской процессией. Горчаков, явно не желая стать невольным свидетелем «семейной» сцены, скользнул за ближайшую колонну.

— Барон, — холодно кивнул Долгоруков, не удостоив меня даже формального поклона. Его дочь лишь едва заметно склонила голову, глядя куда-то мимо моего плеча. Сюзанна, стоявшая чуть поодаль, сделала едва заметный предостерегающий жест.

— Князь. Княжна, — ответил я с такой же ледяной вежливостью.

— Мне сообщили, — начал Долгоруков, понизив голос так, чтобы слышали только мы, — что вы соизволили прибыть на приём, организованный графом Орловым. С посторонней особой. Без своей невесты. Вы понимаете, какой это сигнал для всего света? Вы выставили мою дочь и весь наш род на всеобщее посмешище.

Так вот в чем дело? Я нарушил дурацкий, но незыблемый ритуал. Обручённый должен был появляться с невестой, демонстрируя «единство».

— Князь, — сказал я, глядя ему прямо в глаза, — это мой финансовый директор, госпожа Дроссельмейер, сопровождает меня по неотложным деловым вопросам. Что же до княжны Ольги, то я не был уведомлен о её желании посетить этот приём. Мои источники информации, увы, не столь всесильны, как ваши.

— Не оправдывайтесь! — прошипел сквозь зубы Долгоруков. — Вы обязаны были знать! Или вы намеренно демонстрируете пренебрежение?

Именно в этот момент к нам подошли два молодых офицера и пара девиц, смотревших на Ольгу с обожанием.

— Княжна, мы всюду вас искали! — воскликнул один из поручиков. — Вы пропустили самое интересное обсуждение! Мы говорили о новом поветрии — некоторые чудаки проповедуют аскетизм, отказ от благ цивилизации. Смешно же?

Ольга, почувствовав поддержку и желая отыграться за унижение, повернулась ко мне с ядовитой улыбкой:

— А что думает по этому поводу мой наречённый? Говорят, он сам не чужд… скромности в быту. Её взгляд скользнул по моему скромному, по меркам Долгоруковых, вицмундиру.

Поручик снисходительно ухмыльнулся:

— Да уж, провинциальная бережливость — она такая. Аскетизм — удел неудачников и сектантов.

Все затихли, смотрели на меня. Долгоруков холодно с ожиданием, Ольга с вызовом, офицер с презрением и брезгливостью. Отступать было некуда.

— Интересная мысль, — сказал я неспешно, мой голос прозвучал неожиданно чётко в наступившей тишине. — А вам не кажется, что аскетизм — понятие относительное? Для одного — отказаться от хлеба. Для другого — от лишнего экипажа. А для третьего — от собственного достоинства, лишь бы угодить толпе.