На следующий день я снова пришёл к Марине — отработав четыре честных часа на институтской стройке, отмывшись от въедливого запаха краски и цемента под холодным душем в общей мойке.

Лёжа в её спальне после бурного — ну, сами понимаете чего, — я лениво поглаживал её тёплую, мягкую, гибкую спину. Всё-таки в Марине удивительно сочетались кошачья пластика и какая-то породистая, врождённая женственная грация. Я лежал, закинув свободную руку за голову, и сквозь полуприкрытые веки любовался густой чёрной копной её волос, рассыпавшейся по моей груди, как тёмная вода.

Марина устроилась рядом, уткнувшись носом мне в бок, и медленно, почти медитативно выводила губами дорожку поцелуев по животу.

— М-мм... обожаю твоё тело, — тихо, с придыханием промурлыкала она, приподнявшись на локте. — По тебе анатомию можно учить.

— Вообще-то, её и надо бы преподавать на первом курсе нашего мединститута, — лениво хмыкнул я, не удержавшись от привычной наглой ухмылки. — Там как раз на потоке симпатичных девчонок полно. Пускай изучают наглядное пособие.

— Я тебе преподам! — Марина в шутливом возмущении насупилась, приподняла голову и вполне ощутимо цапнула меня зубами за живот.

— Ай! — я засмеялся, перехватил её за плечи, легко подтянул к себе и чмокнул в кончик носа. — Ладно-ладно, сдаюсь. Конечно же, нет. Зачем мне эти сопливые первокурсницы? Мне нравятся взрослые, зрелые женщины.

Я заговорщически подмигнул, тонко намекая, что она старше моего нынешнего физического тела года на четыре.

И вот тут Марина вдруг замерла.

Её улыбка медленно растаяла, аккуратные тёмные брови сошлись к переносице, и в глубине глаз промелькнула совсем не шуточная, неожиданно глубокая девичья тревога.

— Игорь... — тихо произнесла она, заглядывая мне куда-то прямо в душу. — А для тебя это правда большая разница? Ну... то, что я старше. Почти четыре года ведь.

Я мысленно вздохнул, с трудом удерживая рвущийся наружу смех.

Всё-таки женская психология — штука поразительная и неизменная во все времена. И в двадцать первом веке, в сытые и благополучные годы, и здесь, в суровом восемьдесят шестом, механизм работал безотказно. Из любого невинного комплимента, из шутливой постельной реплики женщина с непостижимым искусством способна за пару секунд сплести повод для глобальной внутренней драмы. Ей непременно нужно зацепиться, порефлексировать, загрузиться и устроить маленькую трагедию на ровном, гладком месте. Скандала, не иначе, душа просит.

— Чего ты опять смеёшься? — брови её сдвинулись ещё сильнее, а на капризных губах обозначилась вполне реальная, наливающаяся обида. — Я же серьёзно спрашиваю, Пахомов!