— Да ладно тебе, Марин, не обижайся, — я притянул её ближе, вдыхая тонкий лавандовый аромат волос. — Просто анекдот один вспомнил. Уж очень в тему.

— Анекдот? — она недоверчиво прищурилась, но напряжение в плечах чуть отпустило. — Ну и какой же? Рассказывай давай, остряк.

— Лежат, значит, мужчина и женщина в постели — ну, примерно как мы с тобой сейчас, — начал я, неторопливо поглаживая её по плечу. — И она его так ласково, нежно спрашивает: «Милый, скажи, я толстая?» Он, как всякий приличный мужик, тут же: «Нет, что ты, дорогая, ты прекрасна!» Она вздыхает: «Но похудеть бы не мешало, да?» Он оправдывается: «Да нормальная ты, успокойся!» Она не унимается: «Но в бёдрах бы поменьше, да?» — «Я тебя любую люблю, глупая!» — «Но восторга у тебя уже не вызываю, да?» — «Да вызываешь, вызываешь!» — «Но не бешеного восторга, да?» Тут мужик обречённо вздыхает, поворачивается к ней и говорит: «Так. Скандал всё равно будет, я правильно понял?»

Марина на секунду зависла, переваривая соль шутки, а потом расхохоталась — звонко, заливисто, ткнувшись лицом мне в плечо.

— Ну ты и дурак, Пахомов! — выдохнула она сквозь смех, несильно хлопнув меня ладошкой по груди. — Какая же ты язва!

— Зато честный, — улыбнулся я, обнимая её крепче. — Так что давай сегодня обойдёмся без драм. Нам и без них есть чем заняться.

Её губы снова заскользили по моей шее, медленно спускаясь к груди, потом на живот, ещё ниже...

Я, уже прекрасно зная, к чему всё это неотвратимо ведёт, блаженно зажмурился и откинул голову на подушку.

И вот именно в этот самый интимный, звенящий, не допускающий свидетелей момент дверь в спальню тихонько, без единого скрипа отворилась.

Вы когда-нибудь видели глаза матери девушки, с которой ровно в эту секунду занимаетесь любовью?

Я вот — впервые в обеих своих жизнях. И, честно скажу, такой концентрированной, ослепительно ледяной ярости я не встречал, кажется, никогда и нигде. Даже на ночных допросах у кураторов из Комитета в глазах было больше живого человеческого тепла.

Вся нега мигом испарилась, будто её сдуло сквозняком. Я инстинктивно отодвинулся от Марины. Мой взрослый, видавший виды мозг, застигнутый врасплох в самой что ни на есть недвусмысленной позе, в одну секунду растерял весь накопленный за две жизни цинизм и не нашёл ничего умнее, чем выдавить хриплое:

— Здравствуйте...

В дверном проёме спальни, как карающая статуя, стояла мать Марины. И по совместительству — мой будущий декан в Хабаровском медицинском институте.

Они с дочерью были абсолютно не похожи. Если Марина манила тёплой, тёмной, южной красотой, то её мать оказалась статной, высокой блондинкой с волевыми, резкими чертами лица и тяжёлым, буравящим взглядом, под которым хотелось встать по стойке смирно. Впрочем, удивляться было нечему — мягкотелые люди деканами в советских вузах отродясь не становились.