Занавески на окне выцветшие, но выглаженные. Стол накрыт скатертью с вышитыми по краям цветами, явно чья-то работа, не купленная. На подоконнике горшок с геранью, пышной и совершенно неуместной среди всего этого бруклинского пейзажа за стеклом.

И запах. Корица или что-то похожее. Может, что-то печеное, уже остывшее, оставшееся от другого времени суток. После недели, проведенной в барах, подворотнях и душных комнатах, где пахло табаком, дешевым виски и чужим страхом, этот запах ударил мне в ноздри как искупление.

Я поставил бутылку на стол. И огляделся.

Память Винсента, как обычно, услужливо подкинула несколько обрывков. Вот он сидит здесь же, за этим же столом, пьяный, что-то орет. Вот она швыряет в него чем-то, кажется, полотенцем, а не тарелкой, но поручиться не могу. Вот они оба смеются над чем-то, чего я уже никогда не узнаю, потому что это было их воспоминание, а не мое.

Анджела прошла на кухню. Я слышал, как она открывает шкафчик и достает бокалы. Звук был домашним и очень конкретным. Таким, которого мне, оказывается, и не хватало.

— Садись, — сказала она, не оборачиваясь. — Не стой столбом посреди комнаты.

Я сел. На стул у окна, к которому, судя по потертости подлокотников, привык кто-то крупный. Видимо, Винсент сидел здесь часто. Или вообще какой-то совсем другой мужчина из долгой истории этой квартиры.

За окном Бруклин продолжал жить своей жизнью… Но я об этом уже говорил.

Анджела открыла бутылку без штопора, ловко, как человек, который делал это много раз. Села напротив. Налила обоим.

Мы не чокались. Просто выпили, каждый сам по себе.

Вино было кислым. Тони, при всем уважении, не разбирался в кьянти.

— Ты опять влип во что-то, — она впервые посмотрела на меня, вернее, заглянула куда-то внутрь меня.

— Ничего серьезного.

— Ты всегда так говоришь.

— И всегда оказываюсь прав.

— Не всегда, — она покачала головой. — В прошлый раз мне пришлось три часа сидеть в приемном покое и ждать, пока тебе зашьют порез на боку…

— Не помню! — ответил я честно.

А она снова посмотрела на меня. И довольно долго не отводила глаз.

— Ты опять какой-то не такой.

— Может, я всегда был такой? Просто ты не замечала.

— Винни, я знаю тебя с тех пор, как ты засунул мне лягушку за шиворот. Нам было по шесть лет.

— Звучит как что-то, что вполне мог сделать Винсент, — согласился я.

— Ты и сделал это!

— Тогда я, вероятно, был другим человеком.

Анджела нахмурилась. Покрутила бокал в пальцах.

— Ты боишься? — спросила она вдруг.

Вопрос застал меня врасплох. Не потому что был неожиданным, а потому что она попала в точку.