И вот надо же было оставить «браунинг» в куртке?..

Помощь пришла оттуда, откуда я и не думал ее ждать. На мгновение мы снова встретились взглядами со здоровяком, который так и стоял в середине зала, и на этот раз в его глазах уже не было растерянности. Осталось только непонимание — тяжеловесное, тягучее, с изрядной долей сомнений. Будто бедняга никак не мог сообразить, что же ему делать… Решение явно давалось ему не без труда, хоть и назревало, похоже, уже давно.

Но, на мое счастье, он принял верное: чуть склонил голову, сжал огромные кулаки, встрепенулся — и заревел так, что вздрогнул даже пол под ногами.

— Да сколько ж мы терпеть будем⁈ Бей их, братцы!

— Бей каторжан! — подхватил кто-то за моей спиной. — Гони их, собак!

Первым в бой вступил какой-то кряжистый седобородый дед — кажется, тот самый, что полминуты назад пытался оттащить меня от побитого головореза. Шагнул вперед, закрывая нас с Фурсовым широкой спиной, и ударил. Неуклюже, с размаху, но его противник, хоть и был чуть ли не вдвое моложе и наверняка куда лучше обучен орудовать кулаками, от неожиданности тут же шлепнулся на пятую точку.

А через несколько мгновений весь кабак превратился в одно сплошное поле брани. Работяги дрались не слишком-то ловко, да и представления о схватке с вооруженным противником имели весьма и весьма смутные, но все пробелы с лихвой компенсировали злобой и старанием: налетали на каторжан сразу по трое-четверо, валили на пол и там без всякой пощады забивали не только сапогами, а вообще всем, что попадалось под руку. Пустые бутылки, ножки от табуретов и ремни с тяжелыми литыми бляхами вздымались к потолку и снова опускались, сея… ну, скажем так, историческую справедливость.

Пока у входа не громыхнул револьвер.

— А ну тихо! — заорал Петропавловский, взводя курок. — Или всех перестреляю!

Местные тут же расступились, оставляя на полу поверженных противников. Впрочем, тем и так хватило: после близкого знакомства с рабочей обувью трое лежали неподвижно, а еще с полдюжины едва трепыхались, даже не пытаясь встать.

— Вот так бы сразу, — проворчал я, поднимая с пола куртку. — Сами ж этих урок покрывали.

— Сами покрывали — сами и разберемся.

Здоровяк, с которым я дрался на кулаках, сложил руки на груди и разглядывал поле боя. И, судя по кровожадной ухмылке, зрелище ему нравилось. Настолько, что мне даже расхотелось искать виноватых и выпытывать, какая сволочь втихаря позвала каторжан… Впрочем, нас вполне могли заметить уже давно — еще на входе в кабак. Или раньше, на Гутуевском мосту.

— Ступайте отсюда, братцы, — продолжил здоровяк. — А мы с этой падалью сами потолкуем, если придется. Хватит — довольно они нашей кровушки попили!