В ответ со всех сторон раздалось одобрительное гудение, и я не стал спорить: первую схватку работяги выиграли и без всякой помощи, а вид Фурсова явно намекал, что дожидаться свежих сил местных каторжан нам точно не стоит.

— Идти можешь? — спросил я, подхватив его под руку.

— Попробую… Ноги не держат.

Крови на одежде было не так уж много, но само по себе это могло ничего и не значить: порой даже страшная рана на первый взгляд кажется почти безобидной. Слишком уж много раз я видел, как люди умирали от таких вот крохотных с виду уколов. И если лезвие угодило в почку или зацепило хотя бы край печени…

— Давай, парень, спасай своего друга. А мы уж как-нибудь сами. — Здоровяк легонько хлопнул меня по плечу и шагнул в сторону, освобождая дорогу. — Сейчас тут на Гутуевском такое начнется, что до утра не стихнет. Сам уж, небось, слышишь.

Я слышал. Драка в кабаке закончилась победой местных рабочих, и избитые урки даже хрипели с явной опаской — но снаружи шум только нарастал. Не успели мы с Петропавловским вытащить Фурсова на улицу, как прямо за углом раздалась возня, ругань — а потом глухой и сердитый лай «велодога».

— Давайте-ка быстрее, судари! — Я прибавил шагу, на ходу доставая из кармана «браунинг». — Если колеса прострелят — тут и останемся.

Просить дважды не пришлось, и стоило мне плюхнуться на заднее сиденье рядом с тихо ворчавшим Фурсовым, мотор тут же заревел. Петропавловский благоразумно не стал выруливать на дорогу задом — для этого ему пришлось бы проехать мимо кабака. Вместо этого мы рванули вперед и снесли радиатором хлипкую деревянную ограду. Машина несколько раз с жалобным скрипом подпрыгнула на кочках, но через несколько мгновений снова выбралась сначала на твердый укатанный грунт, а потом и на асфальт — и понеслась во весь опор.

Могучий рев из-под капота разносился на весь Гутуевский и глушил все звуки разом, так что я скорее почувствовал телом, чем услышал, как по кузову кудеяровского автомобиля застучали пули. Металл корпуса кое-как держался, но стекло сзади пошло паутинкой трещин и обвалилось, засыпая нас осколками.

— Стреляют, — нервно хихикнул Петропавловский. — А ну-ка держитесь, братцы!

Машина снова рванула вперед, и нас буквально вдавило в сиденье. Фурсов уже даже не стонал, и я едва успел подхватить голову, чтобы он не ударился об дверь изнутри. Кожа на лбу оказалась мокрой от пота.

И холодной — разве что немногим теплее, чем у покойника.

— Как он там? — Петропавловский развернулся, пытаясь разглядеть в темноте хоть что-то. — Живой хоть?

— Да как тебе сказать… — проворчал я. — Плохо он! Но пока дышит.