Слышатся шаги, удаляющиеся к выходу.
— Отдыхай, иномирная преступница. И подумай о том, что даже в самом сером мире иногда можно найти короткое замыкание, которое заставит всё вокруг вспыхнуть.
Я не отвечаю. Просто слушаю, как затихают шаги, а затем слышу отдалённый хлопок двери. В квартире снова становится тихо, но эта тишина больше не кажется привычной защитой. Она кажется... пустой.
Медленно перевожу взгляд на погасшую сферу Алонсо. Марк прав в одном: я ненавижу быть обычной. И мысль о том, что кто-то в этом бетонном мире считает меня не «сломанной», а «сложным квестом», заставляет меня криво усмехнуться.
Прижимаю холодную чашку к щеке и закрываю глаза, впервые за долгое время гадая: что же случится, если я всё-таки позволю этому «гению» попытаться меня взломать?
Чайник, закипев, издает едва слышный щелчок. Я смотрю на сферу в руке и чувствую, как глубоко в усыхающем резерве шевельнулось то, чего я не ощущала уже очень давно.
Это было похоже на любопытство. И это было чертовски опасно.
Глава 3.
Три дня тишины — это диагноз. Не важно какой. Просто когда привыкаешь засыпать под топот и крики «спасибо за дон», а потом они исчезают — в голове образуется пустота. И в эту пустоту лезут мысли.
Три дня тишины — и я начинаю понимать, почему в тюрьмах люди сходят с ума. Не потому, что им плохо. А потому, что нечем заполнить время. Чайник, кофе, подоконник. Иногда — душ. Иногда просто стою у окна и смотрю, как люди идут по своим делам. У них они есть. У меня — тишина, которая стала громче любого стрима.
Сижу на подоконнике уже час. Может, два. Колени поджаты к груди, лоб упирается в холодное стекло. За окном — серый двор, панельки и люди-муравьи, ползущие по своим делам. Никто не знает, что в одной из этих квартир живёт девушка, способная заставить этот мир цвести или разнести двор в пыль одним щелчком пальцев.
Почти никто...
Стук в дверь выдергивает меня из оцепенения. Вздрагиваю всем телом, сердце делает резкий скачок, и на мгновение я забываю, как дышать. Этот звук — грубый, уверенный, слишком знакомый — мгновенно сносит всю мою выстроенную апатию.
Марк стоит на пороге. Чёрная толстовка, кеды, рюкзак за плечом. Волосы не уложены, но хотя бы причесаны.
— Собирайся.
— Что? — голос звучит хрипло, чуждо; я почти не говорила вслух последние дни.
— Собирайся, говорю. Пошли.
— Куда?
— Не знаю. Куда-нибудь. Я три дня не выходил, у меня крыша едет.
— Я тоже три дня не выходила, — смотрю на него, и внутри всё сжимается: одна часть хочет захлопнуть дверь и вернуться в безопасную серость, другая — тянется к тому беспорядку, который он приносит с собой.