— Глупая моя девочка... — тихо шепчет она мне в макушку. — Ты думала, что, стерев его память, освободила его? Но любовь нельзя просто удалить. Это отпечаток на самой сути души. Если он так же сильно любит тебя, как ты его... он найдёт путь назад. Даже если весь мир будет против вас.

Отстраняюсь, глядя на неё покрасневшими глазами.

— Но я заблокировала всё... Он даже не помнит моего имени!

Мама мягко улыбается и вытирает слезу с моей щеки.

— Вспомнит, Лисса. Перестань быть тенью его воспоминаний. Если ты действительно не можешь без него... значит, тебе надо вернуться. И я знаю, кто тебе в этом поможет, — она заговорщицки подмигивает.

Путь к поместью Келлада Ди Арно кажется дорогой на эшафот, но чем ближе мы подходим, тем меньше чувствую страх. Вместо него в груди разгорается холодное, сосредоточенное пламя. Мама идёт рядом, и её присутствие — единственное, что удерживает от того, чтобы просто снести стены этого дома одним щелчком пальцев.

Помню тот день. Помню каждое слово, которым он методично уничтожал мою веру в него. «Ты была удобным инструментом, Лисса. Сильным, полезным... и бесконечно наивным». Тогда ярость была слепой, хаотичной; я кричала, и небо Этерии раскалывалось от молний, а земля под ногами Келлада превращалась в стекло. Он испугался меня тогда. И уверена: сейчас испугается ещё сильнее.

Двери зала распахиваются с тяжёлым стуком. Келлад сидит в массивном кресле с тем же высокомерным выражением лица, которое когда-то заставляло сердце биться быстрее от любви, а теперь вызывает лишь брезгливость. Выглядит безупречно: дорогой шёлк, идеальная осанка, взгляд, пронзающий насквозь.

— Лисса... — он медленно поднимается, и на его губах играет та самая снисходительная улыбка. — Какой сюрприз. Я слышал о твоём стремительном взлёте в рангах. Должен признать, изгнание пошло тебе на пользу. Ты вернулась... более отшлифованной версией себя.

Делает шаг навстречу, намереваясь, вероятно, коснуться плеча или привычно доминировать в пространстве. Но я даже не шевелюсь. Просто позволяю своей магии — той самой «земной», пропитанной любовью и болью — слегка коснуться воздуха вокруг нас.

В одно мгновение все светильники в зале вспыхивают ослепительным белым светом и с треском лопаются. Тяжёлые шторы за спиной Келлада вспыхивают синим пламенем, которое не обжигает ткань, но давит на него всей массой моего присутствия. Воздух становится таким плотным, что Келлад замирает на полушаге; его лицо мгновенно бледнеет, а уверенность в глазах сменяется первобытным ужасом. Он вспомнил. Вспомнил тот день, когда я чуть не превратила его жизнь в пепел.