— На сегодня хватит, — я резко убираю руки, обрывая связь в тот самый момент, когда поток воспоминаний начинает уходить в более личные, глубокие области.

Марк не шевелится ещё несколько секунд после того, как я отстраняюсь. Он остаётся в той же позе, с закрытыми глазами, и его дыхание становится тяжёлым, прерывистым. Кажется, он всё ещё отчаянно пытается удержать ускользающие образы розового неба и почувствовать тот самый вкус «Розового облака», который всё ещё призрачно, почти издевательски ощущается на его языке.

Когда он наконец открывает глаза, в них нет и следа привычного блеска иронии. Он смотрит на меня так, будто видит впервые или будто я — самый ценный и одновременно самый опасный объект во всей известной вселенной. Весь его цинизм, все шутки про «оптимизацию» и «бенчмарки» просто стираются, раздавленные масштабом того, что он только что пережил.

Он медленно садится, потирая виски, и долго молчит, глядя куда-то сквозь пространство перед собой.

— Это... — он запинается, мучительно подбирая слова, и впервые в жизни его огромный словарный запас оказывается абсолютно недостаточным. — Это был самый жёсткий экспириенс в моей жизни. Ни один топовый компьютер в мире не выдал бы такую детализацию. Вообще никакой.

Он переводит взгляд на меня, и в его глазах мелькает что-то похожее на благоговение, смешанное с жгучей, почти болезненной завистью к этому чувству всемогущества.

— Я чувствовал... как магия течёт по венам. Как будто я сам на мгновение стал частью этого мира, — он коротко и нервно усмехается, пытаясь вернуть себе привычный тон, но голос всё ещё предательски дрожит. — Черт, Мел... Теперь я понимаю, почему запереть тебя здесь — это настоящее наказание. После Этерии возвращаться в серый бетон с плохой звукоизоляцией — это какой-то запредельный тильт.

Он тянется к моей руке, не сжимая её, а просто едва касаясь кончиками пальцев моей ладони — осторожно, почти невесомо, словно проверяя, настоящая ли я после этого погружения.

— Ты... ты специально остановилась на самом интересном? — он прищуривается, и в его взгляде снова просыпается то самое хищное любопытство. — Я почувствовал, что там было что-то ещё. Что-то более... глубокое.

— Я думаю, ты увидел достаточно, — я мягко отмахиваюсь, разрывая этот слишком интимный контакт. — Посиди пару минут, не пытайся резко встать. Твоему мозгу нужно время, чтобы прийти в себя.

Марк издаёт какой-то странный звук, нечто среднее между смешком и стоном глубокого разочарования, и снова с глухим стуком откидывается на спинку дивана. Он выглядит абсолютно дезориентированным, словно его только что вышвырнули из сверхкачественной симуляции обратно в низкополигональную реальность.