Мое молчание. Это хорошо.

Я печатаю:Может быть, ты оставил их со мной в другой вселенной?

Я смотрю на это, затем удаляю. Нет смысла. Все, что не является прямым согласием, окажется в групповом чате, который я никогда не хочу видеть на экране.

Вместо этого я отвечаю коротким:Хорошо. Я посоветуюсь со своими родителями. У них все мои коробки.

Это не ложь. Большая часть моей жизни по-прежнему проходит в моей старой комнате дома и в камере хранения в Финкенберге. Если там действительно есть картины, то они должны быть там. Или она решила, что я украл что-то, на что едва помню, как смотрел.

Я нажимаю "Отправить" и засовываю телефон обратно в карман, прежде чем она снова начнет печатать.

Кабина скрипит, когда порыв ветра ударяет ее боком. На секунду она раскачивается так сильно, что основания моих лыж ударяются о стойку снаружи. Трос взвывает, затем оседает.

Отлично. Бывшая драма у меня в кармане, дерьмовый снег под ребрами и ветер. Идеальные условия для перезагрузки.

Я выдыхаю, сама не осознавая, что задержала дыхание, и провожу рукой по лицу. Это именно те вещи, которыми я привык хвастаться, что умею их блокировать. “Ничто не мешает, когда я на подъеме”, - сказал я какому-то журналу в прошлом сезоне: широкая улыбка, легкая цитата.

Теперь сообщение может последовать за мной прямо в гондолу и засесть у меня в груди, как лишний килограмм у стартовых ворот.

Внизу станция уже превратилась в игрушечную деревню под падающим снегом. За несколько домиков впереди я ловлю вспышки ярких курток через стекло - туристы крутятся вокруг, чтобы сделать селфи, дети подпрыгивают на сиденьях. Лица пассажиров одной из спускающихся кают прижаты прямо к окну, они машут руками, когда машина проезжает под ними.

Раньше мне это нравилось: шум, узнаваемость. Быть парнем, на которого указывают люди.

В последнее время это больше похоже на наблюдение под микроскопом. Каждую неудачную пробежку, каждое нейтральное лицо, каждую ночь кто-то снимает, кто-то публикует. Призраки множатся.

Я качаю головой, как будто это прояснит ее. Жалко. Мне двадцать четыре, а не сорок четыре. Я зарабатываю на жизнь катанием на лыжах. Макс настраивает мои лыжи как маньяк, обслуживающий персонал, который, вероятно, отдал бы за меня жизнь, а я все еще сижу здесь и дуюсь, потому что женщина, которую я никогда не должен был впускать в свой гостиничный номер, требует картины, которые я не помню.

“Приди в себя”, - говорю я пустой каюте.

Кабина устало вздрагивает, и гул троса затихает. Мы раскачиваемся раз, другой, затем останавливаемся, зависая в белизне.