Мой телефон жужжал в кармане рукава последние две недели. Я, наконец, снимаю перчатку и выуживаю ее. Два сообщения от Евы, одно от Анны.

Где ты, гонщица? Ветер сбивает нашу атмосферу. Планай закрыт, мы вернулись в нижнее шале.

Пойдем выпьем с нами, пока нас не затолкали в автобус.

Конечно, они уже в хижине. Конечно.

Я возвращаю быстрый ответ большим пальцем.

В пути. Пришлось спускаться на лыжах. Сначала нужно сменить ботинки, или я кого-нибудь убью.

Я убираю телефон, с лязгом вешаю лыжи на стойку и вытаскиваю свою сумку для ботинок из-под ряда других рюкзаков anonymous. Маленький уголок для переодевания возле пункта проката битком набит детьми, родителями и одним парнем, пытающимся удержать равновесие на одной ноге и стаскивающим ботинки, как будто они горят. Я втискиваюсь на полосу скамейки, как следует расстегиваю пряжки и тут же сожалею о каждом жизненном выборе, который привел меня к покупке лыжных ботинок, на несколько сгибов более жестких, чем могла бы себе представить обычная женщина.

Снимать их - новый ад. Пластик стал жестким от холода; мои икры уже распухли от катания на лыжах и — от других занятий. Я хватаюсь руками за спинку скамейки и тяну, пятка застревает, голень ноет. У меня вырывается низкий, непроизвольный стон.

“ Давай, ” бормочу я сквозь зубы. - Ты позволил мне кататься на лыжах, как девчонке-гонщице; теперь можешь отпустить.

Один ботинок, наконец, высвобождается, и мою ногу пронзает новая острая боль, которая угрожала сведением судорогой. От усилия я чуть не бью себя кулаком в лицо. Моя нога в носке касается резинового коврика, и я готова разрыдаться от облегчения. Ощущение, что другая нога все еще закована в бетон. Я наклоняюсь вперед, ненадолго утыкаясь лбом в колено, и на секунду оказываюсь вовсе не в шумной комнате для загрузки.

Я снова в гондоле. Его рука обнимает меня за спину. Моя рука на его груди. Его голос у меня в ухе:Будь жадной . То, как мое тело отреагировало, словно оно только и ждало, когда кто-нибудь это скажет.

Жар заливает мои щеки; Я очень рад, что мое лицо в данный момент скрыто шлемом, баффом и общим хаосом. Я возвращаю свое внимание к ботинку и атакую второго. Требуется два вздоха всем телом, еще один сдавленный звук, который, я надеюсь, никто не услышит, а затем он сдается. Я высвобождаю ноги и засовываю их прямо в мягкие, всепрощающие обычные ботинки, как будто это спасательный плот.

Я сижу там еще мгновение, склонившись над шнурками, сердце снова делает глупые скачки.

Что, черт возьми, только что произошло?

Гора. Буря. Грустный, горячий австриец. Моя рука. Его. Боже мой.