- Не в этом дело, - говорю я, но мои собственные губы кривятся.

Он наклоняется вперед, опершись предплечьями о стол. “Как бы то ни было, “ говорит он, - я вижу в тебе не просто фаната. Если бы речь шла о болельщиках, я бы ответил на один из ста вопросов, которые получаю каждые выходные. Я этого не сделал. Я ответил вам. Потому что вы знаете, как выглядят хорошие лыжи на улице. Потому что у вас есть свои собственные гонки. Потому что в том салоне вы чувствовали себя скорее коллегой в миниатюре, чем кем-то из толпы ”.

Коллега в миниатюре. Удар не должен быть таким сильным, как сейчас. Мое горло сжимается.

“Это ужасный комплимент”, - говорю я, чтобы скрыть это. “Миниатюрный коллега”.

Он улыбается. “Я ужасен в комплиментах”, - соглашается он. “Но я не лгу”.

Подают основное блюдо, милосердно снижая накал страстей. Тарелки приземляются между нами, обдавая запахами — жареных крошек, лимона, горячего картофеля, намазанного маслом и петрушкой. За шницелем мы говорим, технически, о моей тренировочной группе Masters и его младших товарищах по команде, о психологическом потрясении от перехода от преследования Луки Костнера к преследованию Томаса Керна. Я киваю в нужные моменты, задаю вопросы, но половина моего мозга занята запоминанием того, как его рукава туго натягиваются на предплечьях, когда он режет мясо, как его голос немного понижается, когда он признается, что ненавидит безопасное катание на лыжах.

Под столом происходит что-то еще. Поначалу наши колени находят друг друга случайно, соприкасаются здесь, ударяются там. Каждый раз это вызывает небольшой толчок внизу моего живота, и каждый раз кому-то из нас требуется на удар больше времени, чтобы отодвинуться. Его пристальный взгляд задерживается на мне чуть дольше, чем нужно, когда я слизываю соль со своей губы; я ощущаю ее тепло, как прикосновение. Воздух между нами сгущается, медленное, устойчивое давление.

К тому времени, когда мы доедаем половину картофеля, я уже не совсем уверена, что чувствую на вкус. Еда вкусная; моему организму все равно. Все мое сознание переместилось на юг, туда, где мои бедра прижаты друг к другу, и моя кожа слишком ясно помнит, какой была его рука между ними. Каждое движение в моем кресле отдается во мне слабым эхом.

Он ненамного лучше. У него плотно сжата челюсть, которую я знаю по телевизору, — такая бывает у него на старте, когда он изо всех сил старается не думать о том, что находится внизу. Его рука сжимает стакан с водой слишком крепко; на запястье натягивается сухожилие. Его нога беспокойно постукивает под столом, подталкивая мою в ритме, который не имеет ничего общего с нервотрепкой перед забегом, а скорее с сдержанностью.