— Отец.

— Не проси меня передумать, не унижай нас обоих, — вымолвил старик. — Решение далось мне и без того тяжко. Я уже немолод, влачить эту ношу все тяжелее. Но я должен думать о Малэрсиде. О наследии, которое мы взяли у предков, чтобы передать нашим потомкам. И… Я не хочу, чтобы моя поспешность стоила тебе жизни. Рано. Еще рано…

— Отец, — повторила Флесса. — Я не собираюсь умолять.

Герцог посмотрел на ее вздернутый подбородок, сжатые, строго очерченные губы, оценил твердый взгляд. Приподнял бровь, изобразив немой вопрос.

— Да, я любила ее. Но это была только одна причина из двух. Вторая же…

— Да?

— Я испугалась.

— Чего? Простолюдинки, которая научилась махать клинком?

Выражение грусти и разочарования на лице старика дрогнуло, обогатилось едва скрываемыми нотками презрения.

— Нет. За время… нашей связи мне все время казалось, что я уже видела ее, что мне знакомо это лицо. Я… списывала это на романтическое увлечение. Но истина в том, что я действительно видела лицо Хель прежде.

— И где же? — с неприкрытым скепсисом осведомился герцог.

— На картине. Той, что везли нам с Пустошей на корабле. Той, что досталась Клавель после неудачного абордажа. Это она.

— Кто? — непонимающе спросил герцог и тут же скорчил злобную физиономию, поняв, что поспешил, задал вопрос с очевидным ответом и потерял лицо. Хотя бы перед самим собой.

— Она, — повторила Флесса. — Хель с Пустошей. Та самая, чью жизнь так хотела забрать неведомая магичка. Та, что подняла мертвецов на корабле.

Герцог молча, со свистом втянул воздух крючковатым носом, стиснул зубы так, что закаменели желваки на челюстях. Флесса прочитала в глазах отца немой вопрос и ответила:

— Да. На изображении она старше и рыжеволоса. Хель моложе, коротко стрижена, перекрашена в черноволосую. Лицо у нее сейчас более жесткое, озлобленное, отмечено испытаниями. Но это она.

Герцог резко поднял руку, развернул жесткую ладонь так, словно резал поток слов, исходящих от Флессы. Дочь все истолковала правильно и умолкла, дав отцу возможность осмыслить услышанное. В тишине кабинета особенно хорошо было слышно, как глухо и страшно рычит несчастный, терзаемый город. Стучали о камень алебарды сменяющегося на воротах караула. Протяжно заржал конь из патруля, выделенного Шотаном для охраны дома. Боевой зверь словно жаловался небесам на мучительное бездействие.

— Невозможно, — тихо вымолвил, наконец, старый повелитель. — Картина даже не закончена. Но если ты права…

— Я права, — с непоколебимой уверенностью вымолвила женщина. — Хель и та, что называла себя Герионом, один и тот же человек. И когда я это поняла…