Я села, потянулась к нему, вцепилась в пуговицы его рубашки. Пальцы дрожали, пуговицы не поддавались — слишком мелкие, слишком тугие. Я возилась с ними, чувствуя, как он замер, глядя на меня сверху вниз, как его дыхание становится глубже.

— Да помоги же, — выдохнула я.

Он рванул рубашку на себе. Две пуговицы отлетели, одна покатилась по полу, и рубашка распахнулась, открывая его торс.

Я замерла.

Он был прекрасен. Широкие плечи, мощная грудь, каждый кубик пресса будто выточен из камня. Кожа с едва заметными шрамами, которые я хотела изучать губами. Но больше всего меня заворожила татуировка.

Чёрные руны, сложные, витиеватые, обвивали его плечи, спускались на грудь, уходили на спину. Они двигались, когда он дышал, будто живые, будто в них текла та самая магия, которую он умел забирать.

Он наклонился, накрывая меня своим телом, и поцелуй стал глубже, жарче. Его язык скользнул по моим губам, я приоткрыла рот, впуская его, чувствуя, как внутри всё горит.

Его руки скользили по моему телу — по рёбрам, по животу, по бёдрам, сжимая, гладя, заставляя выгибаться навстречу. Он знал, куда нажать, где задержаться, где провести большим пальцем так, чтобы я застонала ему в губы.

Я вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами горячую кожу, рельеф мышц, шершавые линии рун. Пальцы скользнули вниз, к его груди, и я провела ногтями по соскам, чувствуя, как он выдохнул с рыком.

— Вилия, — прошептал он, отрываясь от моих губ, чтобы спуститься поцелуями к шее, к ключице, ниже. Его язык провёл по ложбинке между грудей, и я выгнулась, хватая ртом воздух.

— Ридан...

Он взял мою грудь в ладонь, сжимая, массируя, а губы накрыли сосок, и я закусила губу, чтобы не закричать. Медленно, нежно, а потом — сильнее, с нажимом, с поцелуями, от которых по телу разбегались искры.

Я запустила пальцы в его волосы, прижимая ближе, чувствуя, как его язык дразнит, как зубы чуть прикусывают, и внутри всё сжималось от удовольствия.

Его рука скользнула ниже, по животу, по внутренней стороне бедра, и я уже не могла дышать.

— Ридан, — простонала я, и он поднял голову, глядя на меня потемневшими глазами.

— Я хочу тебя, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как обещание.

— Я тоже, — ответила я, притягивая его к себе.

Его пальцы уже касались самого сокровенного, когда в дверь постучали.

Громко. Настойчиво.

— Обед остывает! — голос Кассандры прозвучал, как ледяной душ.

Мы замерли. Я смотрела в глаза Ридана, его пальцы всё ещё лежали на моём бедре, дыхание было прерывистым.

Стук повторился.

— Только вас и ждут, — донеслось из-за двери.