Спустя ровно год после этого тоста, тяжелый военно-транспортный самолет коснулся обледенелой полосы подмосковного аэродрома.

Зима тысяча девятьсот семьдесят первого года ударила по лицу колючим, родным морозом. Ал спустился по металлическому трапу, вдыхая ледяной воздух полной грудью. На нем снова было элегантное темное пальто, а лицо покрывал густой, ровный тропический загар, резко контрастирующий с бледными лицами встречающих офицеров.

Виктория спускалась следом. У черных правительственных машин их пути должны были разойтись.

Она остановилась на секунду, поправляя воротник своей норковой шубы, и бросила на Ала долгий, обжигающий взгляд зелёных глаз. В этом взгляде читалось всё: душные африканские ночи, разорванная одежда на полу виллы, безумный риск и абсолютная, преступная тайна, которую они привезли с собой в столицу.

— До встречи в министерских коридорах, Альфонсо Исаевич, — ее голос прозвучал подчеркнуто официально для посторонних ушей, но интонация безошибочно била прямо в кровь.

— Постарайтесь не простудиться после тропиков, товарищ куратор, — сухо и вежливо ответил хирург, садясь в ожидавшую его «Волгу». Игра продолжалась, но теперь на их собственном поле.

Машина рванула с места, оставляя позади кордоны и серые здания аэродрома. Ал даже не заехал домой. Он назвал водителю лишь один адрес — служебный вход главного театра.

Вечерний спектакль только что закончился. Зрительный зал сотрясался от оваций, которые глухим эхом докатывались до пустых коридоров закулисья.

Дверь персональной гримерки примы-балерины поддалась без скрипа.

Лера сидела перед огромным зеркалом, обрамленным яркими лампами. Она только что вернулась со сцены. Тяжелая, расшитая камнями балетная пачка слабо мерцала в свете ламп, а по бледным плечам катились капельки пота. Девушка устало стягивала пуанты с натруженных ног, когда в зеркале отразилась высокая мужская фигура.

Она замерла, не в силах вздохнуть. Из рук на пол со стуком выпала атласная лента.

Ал стоял на пороге, прислонившись плечом к дверному косяку. В его фиалковых глазах, которые целый год видели только кровь, интриги и тропическую лихорадку, сейчас светилась такая пронзительная, обезоруживающая нежность, что у Леры перехватило горло.

— Я же говорил, что всегда возвращаюсь, душа моя, — его баритон, чуть хриплый с мороза, заполнил собой всю гримерку.

Лера сорвалась с места, забыв про усталость, про стертые в кровь пальцы, про строгие театральные правила. Она бросилась к нему на шею с таким отчаянным порывом, что Ал едва устоял на ногах, подхватывая ее на руки и крепко прижимая к себе.